Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

бархатная ткань на столе, свечи, золотой череп и хрустальный шар. Роль можно начать играть. Можно прекратить. Отменить, если у клиентки истерика или если самой Вере требовалось отдохнуть.

Реальная жизнь начиналась за дверью кабинета Аделаиды: серые линзы, простые джинсы и кроссовки, растворимый кофе, своя квартира, свое имя в паспорте. И отменить ее невозможно.

Но Мельников только что сломал эту разницу. И теперь ей предстояло как-то выжить в Красноярске, желательно, получив в качестве награды богатства неизвестной старухи.

Вера поднялась к себе без лифта. На третьем этаже остановилась, потому что с утра ничего не ела, а в машине не смогла достать из сумки даже жвачку. На четвертом услышала, как где-то хлопнула дверь и мужской голос сказал: «Да вынес я уже». На пятом пахло жареным луком.

Дом жил обычной субботой. Никто не знал, что в сумке у Веры лежит паспорт на имя мертвой сибирской фамилии и ей страшно.

Квартира встретила Веру светом на кухне. Девушка забыла выключить его утром, когда уходила. Тогда это было мелочью. Теперь лампа над столом горела так, словно в квартире ее кто-то ждал весь день и не уходил.

Вера закрыла входную дверь, дважды повернула ключ, накинула цепочку. Наконец, сняла пальто и уличную обувь.

В зеркале прихожей она увидела свои глаза без линз. Левый — зеленый, правый — темно-карий. После кабинета Мельникова они не выглядели привычной особенностью. Раньше с такими глазами было удобно работать с клиентами. Теперь на них было оформлено чужое имя.

Вера прошла дальше, на кухню. На столе обнаружилась неубранная чашка с остатками кофе и грязной ложкой. На подоконнике блестела узкая мокрая полоса, натекшая из неполностью прикрытого окна.

Вера поставила сумку на стул. Закрыла окно и тщательно вытерла кухонным полотенцем подоконник. Сполоснула чашку и ложку. Собрала и выкинула крошки.

Когда на столе остался только ноутбук, Вера открыла сумку. Документы легли на клеенчатую скатерть. Бумаги Мельникова от этого не стали домашними. Скорее кухня стала выглядеть временной и чужой.

Вера разложила все по стопкам.

Первое: документы Ольги Буровой. Паспорт. Свидетельство о рождении. Копия свидетельства о смерти Веселены Буровой. Несколько листов с короткой биографией. Мать болела. Мать не говорила о семье. Мать не хотела возвращаться в Красноярск. Мать умерла десять лет назад.

Второе: Аграфена Матвеевна Бурова. Даты. Адрес. Выписки. Архивные копии. Сведения о собственности.

Третье: Красноярск. Адреса. Фамилии. Нотариус. Похоронное агентство. Список ФИО каких-то людей, которых Мельников счел важными, но не потрудился объяснить, почему именно.

Четвертое: билет. Домодедово. Шесть тридцать утра. Бизнес-класс. Красноярск. В один конец.

Она приготовила свежий чай, поставила кружку перед собой и открыла ноутбук.

Первым запросом Вера набрала: «Аграфена Матвеевна Бурова Красноярск».

Полезного оказалось немного. Несколько старых сообщений о благотворительных вечерах, новости десятилетней давности. Где-то Бурова дала деньги на восстановление фасада, где-то оплатила оборудование для детского отделения онкологической больницы, помогла музею с выставкой.

Из публикации в публикацию переходили одни и те же определения: известная красноярская меценатка, старая семья, закрытый образ жизни, редкие появления на публике.

Фотографии тоже были в основном старыми и неудачными. На них Аграфена Матвеевна — маленькая, сухая, в темных платьях — стояла среди людей, почти всегда с прямой спиной. Чье-нибудь плечо перекрывало край кадра, вспышка отражалась в очках, у стоящих сзади краснели глаза. Сама Бурова чаще смотрела куда-то в сторону. На тех снимках, где взгляд все-таки попадал в объектив, выражение лица от этого приветливее не становилось.

Вера открыла одну из ссылок и быстро пробежала текст. Благотворительность, медицина, культура, сохранение исторического наследия. Ничего, что помогло бы понять саму Аграфену. Ни одного слова, которое могло пригодиться живому человеку, отправленному играть ее внучку.

Она закрыла вкладку.

Следующий результат вел на сайт похоронного агентства.

«Бурова Аграфена Матвеевна. 1926–2023. Церемония прощания состоялась…»

Ни подробностей. Ни родных. Ни фотографий из молодости. Ни человеческого слова после дат.

Сухой некролог был даже честнее газетных заметок. Аграфена Матвеевна умерла, ее тело отвезли, гроб закрыли, услугу оказали.

Вера допила остывающий чай и набрала адрес из документов.

Коттеджный поселок «Сосны».

Поиск стал богаче.

Закрытая территория. Октябрьский район. Удачный. Недалеко от Академгородка. Сосновый бор. Енисей. Охрана. КПП. Брусчатка. Единая концепция застройки. Дома от нескольких сотен метров. Цены, которые Вера несколько раз проверила, не включила ли лишний ноль.

На карте поселок лежал не как район, а как отдельная территория. Внутри города, но отдельно. Улица Живописная. Действительно, сосны. Дороги правильными линиями. Рядом зелень, вода, дорогая тишина, которую в рекламных текстах называли экологией и приватностью.

Вера увеличила карту.

Москва знала другой способ прятать деньги. Высокие этажи. Закрытые дворы. Подземные парковки. Охрана в стеклянной будке. Красноярские деньги, судя по карте, хотели землю, сосны, забор и вид на Енисей.

Дом Аграфены стоял в таком месте, где случайный человек не мог просто пройти мимо и посмотреть на окна. Туда надо было въезжать. Называть фамилию. Показывать документы. Давать охране повод поднять шлагбаум.

Ольге Веселеновне Буровой шлагбаум должны были поднять.

Вера Сергеевна Миронова не попала бы туда даже как прислуга.

Она открыла еще несколько страниц. Объявления о продаже домов. Риелторские описания. Фотографии одинаково ухоженных фасадов, больших окон, газонов, сосен между участками. В одном тексте поселок называли адресом, который не требует пояснений.

Это было плохо.

Места, которые не требуют пояснений, обычно сами объясняют чужого человека слишком быстро.

Вера вернулась к поиску по имени Аграфены.

На третьей странице нашелся старый городской форум. Тема называлась криво, с ошибкой в фамилии. Несколько сообщений пятнадцатилетней давности. Кто-то писал, что Бурова выжила из ума, но деньги у нее настоящие. Кто-то утверждал, что она скупает старые вещи не хуже музея. Кто-то вспоминал, что у нее в доме работала женщина, потом ушла и говорить о старухе отказалась. Дальше пошли обычные форумные перебранки, чужие оскорбления, политические лозунги и ссылка, которая уже не открывалась.

Вера сделала скриншоты.

Потом нашла еще один обрывок. Комментарии под новостью о пожертвовании.

«Благотворительница, ага. Спросите, как она с людьми разговаривает».

«Да она полгорода когда-то держала за горло».

«Не связывайтесь с Буровой. Старуха с гнильцой».

«У нее дом проклятый, хах».

Последний комментарий был с улыбкой и двумя восклицательными знаками.

Вера скопировала все в отдельный файл.

Фактов было мало. Слухов — тоже мало. Но слухи держались за одну линию: Аграфену не любили. Не как богатую неприятную старуху, которой завидуют соседи. Иначе писали бы про жадность, про прислугу, про деньги, про родственников. Здесь писали осторожнее. Обрывками. Так, что даже в комментариях люди не хотели