Блич: Целитель - Xiaochun Bai

class="p1">Коуки выбралась из бинтов и тихо пискнула, словно спрашивая: «Всё нормально?»

Масато ответил, не отрывая взгляда от окна:

— Нормально… просто свет сегодня какой-то… слишком вежливый.

Вечер пришёл незаметно — как будто кто-то просто выкрутил ручку времени на «приглушённо».

Шум дневных забот стих, коридоры опустели. Даже лампы горели вполнакала, словно боялись нарушить покой.

Масато сидел за столом в пустой палатe, где обычно хранили чистые бинты.

Перед ним — стеклянная коробка с кристаллом.

Вокруг — тишина, которую слышишь ушами, кожей, даже дыханием.

Коуки устроилась на его коленях, дремала, уткнувшись носом в складку его хаори.

Он рассеянно гладил её по шерсти и смотрел на фиолетовое стекло, в котором отражался слабый, дрожащий огонёк лампы.

— Ну и что ты такое? — тихо спросил он, будто кристалл мог ответить.

Он наклонился ближе.

— А если ты — что-то большее… тогда хотя бы подмигни, ладно?

Ответом была тишина.

Но лампа рядом вдруг слегка вспыхнула — едва заметно, как дыхание.

Масато замер, потом усмехнулся:

— Хах. Отлично. Уже разговариваю с мебелью. Осталось только подружиться со шваброй — и можно открывать собственный психиатрический корпус.

Он потянулся, собираясь закрыть коробку, и вдруг почувствовал, как воздух чуть дрогнул.

Свет от лампы скользнул по стене и… задержался.

Будто не захотел уходить.

Он медленно растёкся по полу, под стол, поднялся по ножке стула — и остановился у его ладони.

Тепло.

Не обжигающее, как у Хоко, а тихое, почти человеческое.

Масато не шелохнулся.

— Знаешь, — прошептал он, — если это попытка меня напугать, то… поздно. Меня уже пугали все, кому не лень. Даже травы из аптечки.

Он выдохнул.

— Но если ты просто хочешь поговорить — я, кажется, всё ещё готов слушать.

Свет дрогнул. Словно действительно прислушивался.

И тут — короткий звон в коридоре. Металл о металл, где-то далеко.

Масато поднял голову.

— Кто-то остался? — крикнул он.

Ответа не было. Только эхо.

Он встал, аккуратно положил спящую Коуки на стол и вышел в коридор.

Светильники горели тускло, но в их мерцании было что-то живое — тени двигались чуть быстрее, чем нужно.

— Эй, — позвал он, уже мягче. — Если это снова вы, ребята из одиннадцатого, предупреждаю: у нас здесь не склад хрономагических экспериментов. Мне хватило прошлой недели!

Коридор промолчал.

Он прошёл дальше, босиком — шаги звучали чересчур громко.

Где-то в глубине здания тихо щёлкнула дверь.

Свет в конце коридора мигнул — раз, второй, третий.

И тут Масато увидел: у стены стояла фигура.

Неясная, будто сотканная из света.

Не Айзен, не кто-то из живых. Просто очертание — высокий силуэт, руки за спиной, лицо — белое пятно.

Он не двинулся.

— …Хоко? — спросил Масато шёпотом.

Фигура чуть качнулась, словно от ветра, и исчезла.

Свет снова стал обычным.

Масато долго стоял, не двигаясь.

Потом тихо сказал:

— Знаешь, если это был ты, то у тебя ужасное чувство юмора. Мог бы хотя бы привет сказать, для приличия.

Он вернулся в палату. Коуки уже проснулась и, кажется, возмущённо пищала на коробку с кристаллом.

Масато уселся обратно, потёр виски и хрипло рассмеялся:

— Прекрасно… Теперь ты тоже сходишь с ума… А мне что делать?

Он вздохнул, а затем погасил лампу.

Но когда закрыл глаза, в темноте всё равно пульсировал мягкий отблеск.

* * *

Ночь в лечебном корпусе имела особый звук.

Он не был похож ни на шорох ветра, ни на дыхание людей.

Это был звук чего-то другого — едва ощутимое потрескивание, будто кто-то шагал по тонкому льду, и этот лёд был временем.

Масато не спал.

Он сидел на кровати, облокотившись об стену, и смотрел в окно.

Луна стояла прямо над крышей Третьего отряда, огромная, белая, как чистый бинт.

В её свете стеклянная банка с кристаллом отливала мягким фиолетом.

Коуки спала, свернувшись клубком, у его ног.

Мир выглядел спокойно.

Слишком спокойно.

Он дотянулся до коробки, снял крышку и коснулся пальцами осколка кристалла.

На мгновение — холод.

Потом лёгкое биение. Не сердце. Что-то другое — будто внутри стекла кто-то дышал.

Масато начал чувствовать себя странно, но руку не убрал.

Внутри мелькнула искра.

И в тот же миг его глаза наполнились золотым светом.

Он не собирался активировать свои глаза. Они просто… открылись. Сами по себе.

Мир изменился, не шумно, а тихо, как вода, уходящая от берегов.

Он видел всё — не глазами, а сердцем, будто свет перестал отражаться и стал прозрачным.

Вместо стен — потоки энергии, плавные, как дыхание.

Вместо теней — линии судеб, расходящиеся тонкими нитями.

Каждая вещь — живая, каждая душа — дрожащая точка в бесконечном море.

И среди этого — одно пятно.

Тихое, ровное, без пульса.

Свет, который не двигался.

Айзен.

Он не стоял здесь.

Он был везде.

Незаметная сеть тонких линий, сплетённых из чужой реяцу, оплетала стены, двери, даже воздух.

Мир, в котором он находился, был не просто зданием — это была иллюзия, спроектированная с хирургической точностью.

Масато почувствовал, как по телу пробежал холод.

— Значит… всё это время?..

Он оглянулся — всё то же: бинты, лампа, спящая Коуки.

Только теперь он видел, что свет из лампы несёт в себе узор, похожий на кандзи “молчание”.

Каждая вспышка — часть печати.

— Чёрт, — прошептал он. — Даже свет… под его контролем.

Глаза начали болеть.

Мир становился слишком ярким, слишком реальным.

Он сжал веки, но свет не исчез — он теперь был внутри.

Вдруг — мягкий голос, не громкий, но абсолютно отчётливый, прямо в голове:

Ты смотришь туда, где слова умирают. Не открывайся полностью, иначе они поглотят тебя.

Масато вздрогнул.

— Хоко?..

Да. Эт я. Не смотри дольше. Ты лечишь — не рассуждаешь о мёртвом свете. Зачем тебе это?

Он кивнул, задыхаясь, и отпустил кристалл.

Всё исчезло.

Линии света растворились, воздух снова стал воздухом, а лампа — просто лампой.

Масато осел на пол, держась за виски.

В голове звенело, но боль странно успокаивала.

Он сидел на полу, в темноте, всё ещё чувствуя жжение под веками.

Воздух был густым, как после грозы.

Кристалл на столе мерцал еле-еле — будто дышал сквозь сон.

Масато посмотрел на него долго.

Никаких чудес — просто стекло.

Прозрачное, хрупкое, с маленьким трещинкой у основания.

— Ты красивый, — сказал он вполголоса. — Но,