Хроники пепельной весны. Магма ведьм - Анна Альфредовна Старобинец

Это был кольщик льда Закир.

– Пастырь… Кай!.. – задыхаясь, выкрикнул он. – Там один из заключенных погиб… Но я не виноват, пастырь Кай! Я всего лишь подкладывал лед, чтобы за ключенные могли пить! Что он помер, я, ей-богу, не виноват!

– Отравление? – с досадой, но без удивления спросил Кай.

Видит бог, он этого не хотел. Он пытался это предотвратить. Он оставил в камере кружку с чистой водой…

– И вовсе не отравление! – замотал головой Закир. – Его растерзали муры!

– Что?! – на этот раз игумен от изумления подскочил.

– Я пришел на Тюремный Холм подложить заключенным льда для питья – ну, туда, наверх, где начинаются желоба… а там все разворочено, пастырь! Все разрыто, дырища – во! – Закир широко растопырил руки, как бы тщетно пытаясь объять дырищу, – и лаз уходит прям вниз, в темницу. Такое только муры-копатели могли сделать…

– Пойдем, по дороге доскажешь. – Игумен быстрым шагом направился в сторону Тюремного Холма.

– …Ну я, значится, старосту разбудил, мужиков позвал, и мы все вместе по этому лазу туда спустились, – с трудом поспевая за Каем, продолжил Закир. – А там просто месиво, пастырь! Муры на куски того пленника разорвали…

– Погибший пленник – Себастьян?

– Точно, Себастьян! – подхватил кольщик льда. – Муры ему голову размозжили, да еще всю камеру разнесли… – Закир осенил себя яблочным кругом. – Староста так распереживался, когда тело увидел, что аж заплакал, все повторял: «как же так?» и «как такое возможно?». Я сначала не понял, чего он так взволновался, этого узника все равно бы завтра казнили, ну, днем раньше, днем позже… А потом до меня дошло: Чен за своего сына опасается, тот ведь стремянный, а за мурами, выходит, не уследил. Только я тут при чем? А Чен на меня накинулся: как я, мол, допустил? А по мне – так все должно быть по справедливости, правда, пастырь? Сам назначил малолетку стремянным – сам пусть теперь и расхлебывает!

– Что это были за муры? Как они выбрались из муравника?

– Этого я, пастырь, не знаю. Мое дело маленькое – лед колоть, – с подчеркнутым смирением отозвался Закир. – Я в мурах не разбираюсь. Слышал только, что мур, который однажды отведал человеческой крови, остановиться уже не может. Так что мы с мужиками тех муров догнали и пристрелили из арбалетов. По мне, то муров, конечно, жалко, но в стаде им делать нечего. Это сегодня они узника растерзали, а завтра, чего доброго, на людей бы стали кидаться.

– А узник, выходит, не человек? – уже различая впереди очертания Тюремного Холма, на ходу спросил Кай.

– Вы меня испытываете, да, пастырь? – после секундного замешательства догадался кольщик льда. – Этот Себастьян – он же дьявольское отродье, у него даже волосы были как у овна, какой же он человек? А муров, конечно, жалко – вот они, бедолаги…

Закир указал на туши двух муров-копателей, валявшихся у подножия холма с обагренными человеческой кровью жвалами. Кай сразу узнал их. Нет, они не сбежали из муравника, стремянный Ван был тут ни при чем. Эти муры принимали участие в штурме Ведьминого Котла и числились в списке потерь. Выходит, они не погибли там, под завалами, а чудесным образом уцелели – и вернулись закончить начатое.

…мур, который однажды отведал человеческой крови, остановиться уже не может…

Не распространяется ли то же правило на людей? С факелом в руке игумен Кай зашел в развороченную мурами камеру Себастьяна, сына Сокрытых. Труп Хранителя Электрии был накрыт власяницей, по которой расползались темные пятна, а на грудь ему кто-то уже предусмотрительно водрузил камень – чтоб не восстал.

Остро пахло человеческой кровью и раздавленной апельсиновой цедрой.

43

Королева Блаженных Островов передала поводья стремянному, чтобы тот привязал королеву Огненных муров у входа в Золотую церковь, а сама положила в рот сушеную дольку яблока. Для укрепления организма после небесновидной порчи столичный лекарь предписал ей употреблять одну дольку утром натощак ежедневно, но сейчас, после утомительного перелета на Крале, на Ее Величество накатила легкая – несравнимая с той, что она испытывала во время болезни, – волна дурноты, и она решила принять дополнительную порцию целебного плода.

Краля, надо сказать, в полете вела себя отвратительно: то вертела головой, пытаясь освободиться от шор, и сама при этом болталась из стороны в сторону, то вдруг резко снижалась, как будто крылья ее не держат, то переставала поджимать лапы и просто их расслабляла, от чего полет замедлялся, а муриха начинала вращаться в воздухе вместе с Ее Величеством. Так что вовсе не удивительно, что Ее Величество укачало – ведь она была еще слаба после хвори. Все же муры – удивительно бесчувственные создания. Вот у Крали – ноль эмпатии по отношению к хозяйке. Весь полет она просто игнорировала состояние королевы – а возможно, даже действовала назло, доводила ее нарочно. Краля с возрастом становилась все более своенравной, неуправляемой. Если раньше ее можно было отвлечь от крыльев вкусняшкой или приструнить ударом кнута, то теперь даже кнут она не всегда понимала. Вырыть ямку, отгрызть себе крылья и дать потомство – вот был Кралин единственный идефикс. Ее нужно было менять на самочку помоложе. А эту – пустить на мясо.

Можно было бы, конечно, Кралю не забивать, а разрешить ей избавиться от крыльев и дать потомство – новое стадо, – но в стадах у королевы потребности не имелось, она и так владела четырнадцатью муравниками, а вот позволить безмозглой скотине продолжить род, в то время как самой королеве это не удавалось, было бы очень грустно.

Блаженная королева хотя и вдовствовала, однако попыток родить наследника не оставляла. Во время течки она совокуплялась со своим придворным шутом. В отличие от покойного короля, в постели шут был изобретателен, неутомим и нахален. И называл королеву ее девичьим именем – Хельга. Так, как никто ее больше не называл. Она и сама уже как будто забыла, что до коронации была Хельгой из рода Ледяных Лордов…

Привязанная к церковной ограде, Краля немедленно начала скрести промерзшую землю лапами. Блаженная королева в сердцах хлестнула королеву Огненных муров кнутом.

– Она не успокоится, если бить, – заявил стремянный.

Совсем еще мальчишка. Наглец. Решил учить королеву. И даже не поклонился. Блаженная снова вскинула кнут – но на этот раз ударила не муриху, а стремянного.

– А ну на колени, Ван, – воскликнул староста Чен, – извинись перед Ее Величеством королевой за дерзость!

Стремянный – такой же косоглазый, как староста, – послушно встал на колени:

– Простите меня за дерзость,