Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

(или не только ветра?) за окнами. В кабинете Евы горела одна свеча, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Она сидела за столом, склонившись над листом бумаги, ее рука с зажатой ручкой двигалась резкими, нервными рывками. Перед ней лежала грубая схема – коридоры, лестницы, блоки той самой военной лаборатории в Вантауне. Она вычерчивала их по памяти, стирая ластиком и снова рисуя, кусая губу в сосредоточении. Вход с запада… поста охраны нет… левая лестница на второй этаж ведет в крыло Б… где там был генератор?

— Ева, – голос Ника был тихим, но настойчивым. – Пошли спать. Иначе опять проспишь завтра. Или ввалишься в Вантаун как зомби.

— Еще чуть-чуть, Ник, – она даже не подняла головы, тыкая ручкой в схему. – Надо освежить… крыло А. Там мог быть склад с инструментом. Не помню…

— Ты не помнишь, потому что мозги кипят, – он подошел, положил теплую ладонь ей на напряженный затылок. Пальцы попытались размять застывшие мышцы. – Завтра. При свете. Сейчас – только навредишь.

Его руки скользнули с затылка на плечи, сильные пальцы впились в узлы напряжения.

— Ник, я… – начала она, но он не дал договорить.

Он мягко, но неумолимо вытащил ручку из ее зажатых пальцев и отодвинул схему.

— Нет, – сказал он просто. – Хватит.

Ева резко обернулась в кресле, чтобы возразить, но он был уже слишком близко. Его глаза в полумраке горели не только заботой, но и чем-то другим – темным, голодным, накопившимся за день адреналина, страха и ее непререкаемой власти. Он не стал ждать. Его губы нашли ее губы – не ласково, а требовательно, с той же яростью, с которой она водила ручкой по бумаге. В этом поцелуе было мало нежности – больше вызова, попытки сломить ее железную волю хотя бы здесь, в темноте.

— Ты… черт… – вырвалось у нее, когда он оторвался, ее дыхание сбилось. Но протест уже звучал слабее.

— Не командуй сейчас, – прошептал он в ее губы, его руки скользнули под ее майку, нащупывая горячую кожу спины. – Просто будь.

Он поднял ее с кресла, не дав опомниться. К большому, холодному окну, затянутому плотной, но пропускающей лунный свет тканью. Он прижал ее спиной к прохладному стеклу. Контраст температур заставил ее вздрогнуть и невольно прижаться к нему, к его теплу.

— Ты такая сильная, Ева, – его губы скользили по ее шее, зубы слегка задевали кожу, посылая электрические разряды по позвоночнику. – Когда отдаешь приказы… когда командуешь всеми этим бардаком… – его рука опустилась ниже, сжимая ее бедро, прижимая ее к себе так, что она почувствовала его возбуждение сквозь тонкую ткань. — Это сводит меня с ума. Заводит больше, чем все на свете.

Ева хотела возразить, сказать что-то колкое, но из ее горла вырвался лишь сдавленный стон, когда его пальцы нашли застежку ее джинсов. Она откинула голову, ударившись затылком о стекло. Холодный конденсат просочился сквозь ткань шторы. Она видела его лицо в лунном свете – напряженное, с темными глазами, полными обладания и восхищения ее силой, которую он сейчас пытался покорить.

— Ник… окно… кто-то… – попыталась она протестовать, но ее голос был хриплым, лишенным силы.

— Темно. Все спят. Или притворяются, – он освободил ее от джинсов, его движения были быстрыми, решительными. – Пусть видят тень своей командирши. Пусть знают, что она живая.

Это было безумие. Опасное, безрассудное. Но после дня, наполненного смертью, расчетами и грузом ответственности, это безумие было глотком воздуха. Ева перестала сопротивляться. Она впилась пальцами в его волосы, отвечая на поцелуй с той же яростью, с которой рубила зомби. Она выгнулась, принимая его, прижавшись к холодному стеклу. Она кусала его плечо, чтобы заглушить стон, ее ноги обвили его бедра. Отражение их сплетенных теней корчилось на стене – странный, страстный танец на фоне карты Вантауна, лежавшей на столе.

Он был прав. Ее власть, ее контроль сводили его с ума. И в этом моменте, на краю, под холодным стеклом, глядя в темноту мертвого города, она позволила себе на миг быть не командиром, а просто женщиной, чья сила – ее главный порок и главная добродетель в глазах любящего мужчины. Она сдалась не потому, что была слаба. А потому, что в этом безумном мире даже ее железная воля нуждалась в точке опоры. В тепле, в страсти, в признании:

— Ты сводишь меня с ума… – выдохнул он, и это было высшей наградой и высшей капитуляцией.

Они упали с этого пика вместе, дрожащие, запыхавшиеся, прижавшись лбами к холодному стеклу, их дыхание рисовало узоры на покрытой пылью поверхности, за которой дремал – или не дремал – апокалипсис.

Глава 34. Мечты, разбитые о зубы

Холодный серый свет едва пробивался сквозь плотные шторы. Воздух гудел напряженной тишиной перед бурей. За воротами, в мертвом городе, ждали свои задачи. Две группы. Одна – пасти стадо смерти. Другая – охотиться за светом.

Рев мотора полицейского седана разрезал утро, когда Джина вывела его за ворота. Сирена пока молчала. На пассажирском сиденье Балт с каменным лицом мрачно щелкал затвором автомата. Запах старой кожи салона, пороха и адреналина висел в воздухе.

Джина бросила взгляд в зеркало заднего вида. Уже десяток серых, шаркающих фигур тянулся за черно-белой машиной.

— Ну что, ковбой? Готов к перегону? — голос Джины был привычно резким, но в нем звенела усталость.

Балт хрипло ответил, не отрывая глаз от дороги:

— До Вантауна как до Луны пешком. Главное, чтоб эти твари не разбежались по магазинам по пути. Вчерашняя толпа… как думаешь, далеко ушла?

Джина коротко взвыла сиреной, проверяя реакцию. Еще несколько теней выползли из-за угла аптеки.

— Кто их знает. Может, дошли до реки, может, застряли у Макдака. Главное – нам их не встретить. Бензина впритык.

Она резко объехала разбитый фургон.

— Надеюсь, Ева там панели схватит быстро. Без света и воды… скоро сами как зомби будем. Ты помнишь, как душ горячий работал?

— Не напоминай, — буркнул Балт. — Лучше смотри в оба. Наш магнетизм работает.

Она включила громкоговоритель. Ее голос, усиленный и жесткий, прокатился по пустынной улице:

— Всем тварям дрожащим! Собираемся на экскурсию! Не отставать! Конечная – Вантаун, курорт бесплатный!

Протяжный вой сирены слился с ее словами. Серая масса за седаном увеличилась, стала плотнее, зловещей. Балт мрачно усмехнулся.

— Курорт…