Искра Свободы 3 - Александр Нова

Иногда мне казалось, что катакомбы нарочно повторяются: одинаковые повороты, одинаковые трещины, одинаковая пыль на пальцах. Будто это место устало от чужих поисков и теперь просто дурачило нас, как до этого водило их по кругу всех остальных.

Никаких следов Чаши или чего-то ещё. Только следы древней битвы попадались на глаза. Глубокие борозды на стенах, трещины в полу, обломки снаряжения, давно потерявшие форму и смысл. Ничего полезного. Всё, что могло пригодиться, забрали либо победители той давней схватки, либо уже потом искажённые, проходившие испытания.

К концу четвёртого дня мы устали, обозлились и покрылись каменной пылью. Единственное, что радовало, — Лира пошла на поправку. Она всё ещё была бледной, но уже могла держаться прямо без помощи Селены. Голос девочки окреп, в глаза вернулась яркость. Селена сняла швы и, благодаря зелью исцеления, даже шрамов не осталось.

Я с горечью признал про себя, что пропавшую Чашу мы так и не нашли. И где её теперь искать — совершенно непонятно. Возможно, она была уничтожена в той войне. Возможно, её забрали победители. А возможно, она всё это время лежала где-то рядом, за стеной, к которой мы так и не нашли подхода. Последняя мысль раздражала сильнее всего.

— Мы ничего не нашли. Ни новых проходов, ни каких-то предметов, принадлежавших последователям Первоотца, — сказал я, опускаясь на корточки перед девочкой.

Лира посмотрела на меня спокойно. Ни разочарования, ни обиды. Только взрослая усталость, которая не вязалась с её возрастом.

— Так бывает, — ответила она. — Не всегда удача на нашей стороне.

— А как же твоё испытание?

Искажённая лишь грустно улыбнулась.

— Отдайте мне клыки Терзателя, — тихо ответила Лира. — Этого будет достаточно.

Клыки и когти монстра мы сохранили при разделке, так что просьба была простая. Я перевёл взгляд на Лиса, и охотник, найдя клыки в рюкзаке, передал их девочке.

— Спасибо, — сказала она.

Повисшую тишину нарушила Селена.

— Давайте поднимемся на поверхность, — произнесла она через минуту с плохо скрываемой усталостью в голосе. — Вы-то к солнцу постоянно выходите — то с тушей возились, то мясо жарите. А я в этом подземелье с Лирой уже неделю сижу.

Я согласился, и мы быстро собрались. Лира встала сама, но я всё равно подставил ей плечо. Шаги давались искажённой тяжело, но она не жаловалась.

Выбрались на поверхность, и в лицо ударил свежий ветер, закатное солнце всё ещё давало достаточно света.

— Пойдём в башенку, где мясо коптили, — указал направление Лис.

Я помог Лире дойти и сесть у уцелевшей стены, подстелив под неё плащ. Лис собрал сухой хворост. Костёр разгорелся быстро — пламя затрещало, запах дыма и жара заполнил пространство, отгоняя сырость и тяжесть подземелья.

Мы нанизали куски мяса Терзателя на длинные ветки и жарили его над костром. Лис время от времени переворачивал куски, проверяя готовность. Селена отрезала маленькие кусочки и давала Лире, чтобы не обжечься.

Выглядело мирно. Четверо у костра, еда, вечерний ветер, шорох кустов за стеной. Если не знать, чьё мясо шипит над огнём и чем оплачена эта тишина, можно было бы даже принять всё за привал после обычной дороги.

Я сидел рядом с девочкой, глядя в огонь. Клыки Терзателя лежали у неё на коленях, прикрытые краем плаща. Она не прятала их, но и не выставляла напоказ. Держала рядом — как доказательство, что прошла испытание.

— Ты большая молодец, — сказал я тихо, чтобы слышала только она. — Не только тогда, в бою. Но и сейчас. Но больше не делай так, хорошо?

Лира ответила не сразу. Откусила кусок мяса, прожевала медленно, будто смакуя каждую секунду нормальной жизни.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым, — сказала Лира наконец. — Я сама выбрала. И я не жалею.

Я не знал, что ответить. Потому что жалею-то я всё равно. И буду жалеть. Но спорить не стал. Устало кивнул и протянул ей ещё кусок мяса.

Огонь лизал ветки, и тени на стенах башенки шевелились, будто живые. В глазах Лиры отражалось не пламя, а усталость, которая приходит к тем, кто слишком рано понял, как устроен мир.

— Ты ведь думал, что я умру? — спросила она вдруг, не поднимая головы.

— Да, — ответил честно. — Думал.

Она кивнула, будто это было единственно возможным ответом.

— Многие так думают про тех, кто проходит испытание. Мой отец едва выжил, когда в свои двенадцать был здесь. А у кого-то… не возвращаются. Братья. Сёстры. Друзья.

Лира говорила тихо, но мы, трое взрослых, внимательно её слушали. Даже Лис перестал вертеть мясо над огнём. Пламя на мгновение осталось без присмотра и поднялось выше, осветив лица — взрослые, усталые, задумчивые.

— Отец мне запретил сюда идти. Но это тоже часть испытания. Ты должен доказать, что готов идти вперёд. Что можешь пройти сквозь трудности. Либо… однажды перестанешь быть. И все вокруг делают вид, что так и надо.

Лира отложила ветку с мясом и посмотрела на меня. В ярко-бирюзовых глазах не было ни бравады, ни детской обиды. Только спокойное, взрослое понимание происходящего.

— Если никто не будет рисковать, то никто не станет сильнее. А если никто не станет сильнее… нас сожрут. Монстры. Люди. Или кое-что похуже: ваша Церковь или Владыка. У искажённых многие не доживают до старости. И я хочу успеть стать полезной раньше, чем меня сожрут. Чтобы, если меня не станет, я хоть что-то дала моему народу.

Я слушал, и внутри всё сжималось. На Земле детей старались защитить. Закрывали от опасностей, давали время на игры, на ошибки, на то, чтобы побыть ребёнком. Здесь же ребёнок обязан стать полезным прежде, чем его съедят. Прежде, чем по-настоящему повзрослеет. И Лира говорила об этом так, будто другого варианта не существовало. Это была цена, которую платят дети, чтобы кто-то вообще остался в живых. Но спокойствие, с которым Лира принимала эту жестокость, заставило меня содрогнуться.

— Ты считаешь такое положение вещей правильным? — тихо спросил я.

Лира слабо улыбнулась. Улыбка вышла грустной и взрослой.

— Неправильно умереть в десять от когтей монстра или голода. А выжить — правильно. Я не хочу, чтобы ты жалел меня. Жалей лучше тех, кто боится рисковать и всё равно погибает. Или тех, кто прячется за чужими спинами, потому что когда за ними придёт монстр или человек, они себя защитить не смогут. А я смогу.

Я не нашёл, что ответить. Потому что в словах Лиры звучала жестокая правда этого мира. А моя правда — из другого места,