Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Секунда. Ещё одна.

Анна взяла тарелку.

Она отломила вилкой угол бруска, с хрустом, подобрала каплю соуса, подцепила ленту репы. Всё вместе, как задумано, одним движением, она поняла архитектуру тарелки с первого взгляда. Поднесла ко рту. Съела.

Арена не дышала.

Анна стояла с закрытыми глазами очень долго. Потом открыла их, посмотрела на меня, и я увидел растерянность.

— Это неправильно, — сказала она тихо. — Репа не может так.

— Может, — сказал я. — Её просто никто никогда не любил.

За нашими спинами, за судейским столом, Лоран отложил вилку, и голос Наташи взлетел над ареной, объявляя, что судьи готовы.

Глава 24

— Судьи готовы! — Наташкин голос натянул над ареной струну. — Финальный этап! Корень Земли! Анна Мстиславовна против Александра Веверина! Слово Патриарху!

Феофан поднялся, и арена стихла до скрипа флагов.

— Я старый человек, — сказал он. — Ел я за свою жизнь много, а помню мало. Сегодня запомню оба блюда. Одно было как свет, чистое, ясное, глядишь в него и видишь мастера. Второе… — Старик помолчал, подбирая. — Второе было как сама наша земля. Я ел репу, чада мои. Репу, которой меня кормила мать в голодный год, только теперь она вернулась ко мне царицей. Мой голос Александру.

Трибуны качнулись, но заорать не успели. Вставал Демидов, и вся арена помнила, как в первый день купец упёрся против Гришки. Столичная половина смотрела на него с надеждой.

— Скажу как есть. — Демидов упёр кулаки в стол. — Бульон у боярышни таков, что я б за него в столице отдал любые деньги и не поморщился. Работа честная, высокая работа. — Он повернулся ко мне, и его тяжёлый купеческий взгляд лёг мне на лицо. — А только я на репе вырос. Сорок лет её ем и сорок лет знаю, какая она на вкус. Так вот. Оказывается не знал я, какая она на вкус. Ошибался всю жизнь. Мне сегодня мою же землю на тарелке подали, а я её не признал сперва. За такое голосуют не языком, а нутром. Мой голос Веверину.

Два — ноль. Всё было решено, и арена это поняла, но никто не крикнул. Все смотрели на Лорана, потому что оставалось последнее слово, слово чужой школы о нас.

Лоран встал. Раскрыл свою книжицу, посмотрел в неё, закрыл.

— Я записал сегодня одиннадцать страниц, — сказал он. — Больше, чем за прошлый год. Мадемуазель Анна приготовила лучшее блюдо нашей школы, какое я видел по обе стороны моря. Это была вершина. — Он выдержал паузу. — А месье Веверин показал мне, что за вершиной есть небо. Клей из костей. Мороз из соли. Огонь, стеклящий сахар. Господа, я думал, что буду в варварских землях судить состязание поваров. Я ошибся дважды. Земли не варварские, а состязания не было. Было рождение кухни, которой ещё нет нигде. Мой голос Веверину, и это самый лёгкий выбор в моей жизни.

Три — ноль.

Арена набрала полную грудь воздуха, чтобы взорваться, и в этот последний тихий миг через помост пошла Анна.

Она шла ко мне прямая, как всегда, со скруткой ножей на поясе, и трибуны придержали свой рёв, следя за ней. Возле моего стола она остановилась. Посмотрела на разорённую сковороду, на ведро с осевшим льдом, на доску в следах рубинового соуса.

Потом на меня.

— Я готовила это консоме множество раз, — сказала она. — Я знала его наизусть до последней жемчужины. Оно вышло лучше, чем я его когда-либо делала. — Она говорила без горечи. — И оно проиграло репе из погреба. Три — ноль, Веверин. Разгром.

— Ань…

— Не перебивай. Мне трудно, а надо. — Она вдохнула. — Твоё блюдо лучше. Не хитрее и не удачливее. Лучше. Я съела его и на минуту забыла, что я твой противник, вот что оно делает с человеком. Моя еда правильная. Твоя живая. Я сегодня впервые поняла, что это разные вещи.

И тут её маска лопнула вся разом и под ней оказалось живое человеческое лицо, усталое, злое на себя, восхищённое, молодое. Анна улыбнулась мне первой настоящей улыбкой за всё наше знакомство, и улыбка у неё оказалась кривоватая, тёплая, совсем не парадная.

— Поздравляю, — сказала она и протянула руку. — От души. Слышишь? От души поздравляю. Это было лучшее, что я видела на кухне.

Я пожал её руку. Ладонь у неё была сухая, крепкая, в старых ножевых отметинах, рабочая ладонь, роднее которой для повара не бывает.

— Спасибо. Дралась ты страшно. Я половину турнира не был уверен.

— Врёшь.

— Вру, — признал я. — Но красиво же.

Она фыркнула. Почти рассмеялась, задавила смех в горле и вскинула подбородок.

— Я вернусь, Веверин. Выучу всё, что ты сегодня показал, пойму, чего ты не показал, и вернусь. И вот тогда посмотрим.

— Возвращайся. — Я сказал это без всякой игры. — Таких противников раз в жизни встречают. Дверь трактира открыта.

Анна кивнула, развернулась и пошла к своей команде. Спина прямая, шаг твёрдый. У своего стола она обернулась на миг, и я увидел, что улыбка так и не убралась с её лица. Не смогла. Бывают такие поломки, которые не чинятся.

И тогда арена наконец взорвалась.

— ПОБЕДИТЕЛЬ ВЕЛИКОГО КУЛИНАРНОГО ТУРНИРА!..

Наташка набрала столько воздуха, что платье натянулось на спине.

— АЛЕКСАНДР ВЕВЕРИН! СЛОБОДКА!

Рёв встал над ареной сплошной стеной. Доски помоста дрожали. Флаги мотало, как в бурю. Галёрка орала так, что с ближней крыши снялись все голуби города и ушли в небо одной серой тучей.

— Три — ноль! — Наташа уже не объявляла, она захлёбывалась. — Гости, дорогие, три — ноль в финале! Слободка взяла турнир! Наша Слободка! Всё, простите, я не могу больше говорить красиво, я сейчас разревусь прямо в рупор, и пусть! Ты слышишь меня, Веверин⁈ Ты лучший повар на свете, и я горжусь, что орала на твоей арене!

Дальше рупор донёс только всхлип, и Голос Арены официально сорвался.

А потом я услышал топот. Так грохотала лестница трактира по утрам. Я успел повернуться, успел поставить сковороду от греха подальше, а больше не успел ничего.

Первым в меня врезался Тимка.

С разгона, всем весом, с воплем, в котором не было ни одного человеческого слова. За ним Макар, молчаливый даже сейчас, но вцепившийся так, что затрещал фартук. Сбоку въехали Лёшка с Федькой, снизу в ноги ударил кто-то мелкий, судя по хватке — Сёмка. Меня качнуло, повело, и последним, добивающим тараном подоспел Захар с Гришкой на плечах. Гришка прыгнул сверху, как рысь с