Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Он неторопливо прошёл вдоль края помоста. Остановился у моего стола, посмотрел на ведро с осевшим льдом, на чёрный сотейник, тронул пальцем доску в рубиновых разводах. Осмотр он проводил обстоятельно, как принимают крепость.

— Раньше я думал, что он наглец, который вкусно жарит мясо. Таких при любом дворе десяток. — Князь поднял с доски обрезок террина, оставшийся от нарезки, повертел на свету, разглядывая слои. — А сегодня я смотрел, как этот наглец делает золото. Из репы. Он взял самый дешёвый корень нашей земли и побил им лучшую школу Запада.

Он положил обрезок и повернулся к трибунам.

— А теперь думайте вместе со мной. Если один человек делает такое на одной кухне, что будет, если дать ему весь Север?

По ярусам пошёл шорох. В ложе Совета Вершинин перестал улыбаться и подался вперёд. Мстислав медленно выпрямлялся. Оболенский смотрел на своего государя с лицом человека, который знает текст заранее и следит только за исполнением.

А я почувствовал, как под рёбрами у меня начинает разгораться нехороший весёлый огонёк. Вторая карта шла на стол. Я даже знал, какая, мы её вместе рисовали в трясущейся карете. Я не знал только, что он выложит её здесь.

— Северу нужны мечи, — сказал Всеволод. — Мечей у меня довольно. Но мечами сыт не будешь, а голодная земля не держит никаких мечей. Это я понял недавно. — Он сделал паузу, ровно такую, чтобы каждый успел спросить себя, когда именно Князь это понял и что с ним случилось. — Поэтому слушайте мою волю. Созываю Большой Совет в столице. Все рода, все, кто носит боярское имя должны на него прибыть. Первый раз за двадцать лет.

Арена зашепталась. Галёрка притихла, зато нижние ряды пришли в движение. Большой Совет не созывали два десятилетия, и каждый боярин понимал, что такие вещи не объявляют ради застолья.

— Совет будет решать, как Северу жить дальше. Торговля, мануфактуры, войсковой припас, хлеб. — Всеволод, тем временем, продолжил. — И отвечать за продовольствие Севера на этом Совете будет человек, которого я туда вызываю. Государев человек, с моим словом и моей печатью.

Он повернулся ко мне. Вся арена повернулась вместе с ним.

— Александр Веверин. Жду тебя в столице к Совету.

Вот так. При Патриархе, при Совете Господ и куче свидетелей, через минуту после клятвы, что никто из его людей больше за мной не придёт. Зачем приходить за тем, кого вызвали при всём городе. Откажусь — растопчу всё, что сам сегодня наговорил про сытую землю, про репу и людей. Соглашусь — впрягусь в воз размером с державу, без права переиграть условия в тихой комнате.

Он отдал ферзя и забрал доску.

Я стоял и, честное слово, любовался. Шесть дней назад этот человек лежал пластом и слушал мои лекции про торговые цепочки. Сегодня он взял мой же план, обернул его своей волей и подал так, что теперь это его милость и дальновидность. И ведь ни словом не солгал, ни один пункт нашего уговора не тронул. На равных, как договаривались. Просто равенство он объявил на своём поле. Сукин кот.

Учитесь, Александр. Вот как выглядит княжеская школа. У них тоже есть свой нож, и точат его поколениями.

— Ну? — сказал Всеволод негромко, и ласковая усмешка вернулась на место. — Что молчишь, государев человек? Или мне тебя уговаривать при всех?

Арена ждала. Наташа стояла с поднятым рупором, боясь дохнуть. У края помоста Матвей смотрел на меня во все глаза, и Тимка впервые в жизни молчал.

Я взял с доски полотенце. Вытер руки, не торопясь, по пальцу. Положил.

— Уговаривать не надо, — сказал я. — Только у меня условие, Государь.

Бровь Князя поползла вверх. По арене прошелестел изумлённый смешок: рыжий торгуется с Великим Князем на глазах у города.

— Какое?

— На Совете кормлю я. Ваша дворцовая кухня пусть отдохнёт. Если уж решать судьбу Севера, то не на пустой желудок. За голодным столом ещё ни одна держава ничего путного не решила.

Секунда тишины. Потом Всеволод расхохотался.

В голос, запрокинув голову, держась ладонью за зашитый бок, и арена, выдохнув, грохнула следом. Смеялась галёрка, смеялась ложа, ржал Захар, перекрывая ближние ряды, взвизгивала от восторга Наташа. Князь отсмеялся, поморщился, прижав рёбра, и протянул мне руку.

— По рукам, повар. Кормишь ты.

Я пожал. Жила выдержала, отметил я привычно. Хорошо срослось.

— Ну а теперь, — Всеволод развернулся к трибунам, не выпуская моей руки, и вскинул её вместе со своей вверх, — празднуйте! Слободка, твой день!

И арена рухнула в такой рёв, что предыдущие показались шёпотом.

Помост затопило народом. Наташка обнимала Варю, Захар посадил на плечи уже двоих, Жан-Батист с Лоренцо волокли откуда-то бочонок. А я по старой привычке смотрел в зал. Повар всегда смотрит на тех, кто молчит, когда блюдо подано. По молчащим видно правду.

Вершинин поймал мой взгляд, поднял кубок и отпил, не отводя глаз. Совет вложился в мою победу и салютовал дивидендам. Сочтёмся.

А дальше, за ним, сидели те, кто не хлопал.

Ратмиров, чьи амбары ломятся от заморского зерна. Старший Меркулов со своим кругляком. Ещё двое той же породы, читаемой без подсказок по перстням и мехам. Эти сидели белые от ярости. Они уже поняли то, до чего галёрка додумается через месяц: Большой Совет, государев человек, мануфактуры. Кормушка, которую их роды держали поколениями, кончилась.

Меркулов что-то сказал Ратмирову, не разжимая губ, и оба посмотрели на меня взглядом, которым меряют мясо перед разделкой.

Знакомый взгляд. Так смотрел Прохор. Так смотрел Белозёров. Все, кто так смотрел, кончили одинаково, и по-хорошему мне полагалось бы ощутить холодок перед новым списком. Я поискал в себе холодок. Не нашёл. Нашёл рабочее пламя под рёбрами, знакомый азарт мастера, которому принесли невозможный заказ.

Я широко, во все зубы, улыбнулся им через арену.

Меркулов первым отвёл глаза.

— Саш! — Тимка вынырнул из толпы и дёрнул меня за рукав. — Ты чего застыл⁈ Там бочонок открыли, Лоренцо песни орёт, без тебя не начинают!

Внизу кипела моя команда. Гришка махал обеими руками с Захаровых плеч, Варя улыбалась, Матвей ждал.

— Пошли, — сказал я.

Столица подождёт до завтра. Сегодня гуляет Слободка.

Глава 25

Город ревел третий час, и конца этому не предвиделось.

Боярин Хрипунов стоял у окна гостевого терема и смотрел вниз, на улицу, залитую факельным светом. Там обнимались незнакомые люди. Там катили бочки, орали песни, жгли огни, и через весь