Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Мы рухнули всей грудой на помост, на глазах у Князя, Патриарха и сотен человек.

— Задавите! — хрипел я откуда-то со дна. — Победителя! Задавите же, черти!

— Так и надо! — орал Тимка мне в ухо. — Так и надо тебе! Три — ноль! Саш, ты понял вообще⁈ Три — ноль!

Куча возилась, ревела и не собиралась расползаться. Где-то надо мной Гришка колотил кого-то колпачком и вопил, что он первый начал обнимать, а все остальные потом. Наконец Захар, стоявший над побоищем, как утёс, начал снимать детей с меня по одному, за шиворот, и складывать рядом на помост.

Последним он поднял меня.

Матвей стоял в шаге. Он один не полез в кучу. Мой су-шеф стоял и смотрел на меня блестящими глазами, и всё, что он хотел сказать, было в этих глазах написано таким крупным почерком, что читалось без слов.

Я шагнул и обнял его сам.

— Это твоя победа тоже, — сказал я ему в ухо, сквозь рёв. — Твой клей держал. Слышишь? Твои кости, твой жю. Без них не было бы блока.

Матвей кивнул мне в плечо. Раз, другой. Говорить он сейчас не мог, и я его не заставлял.

Потом я поднял голову и посмотрел на трибуны.

Галёрка бесновалась. Люди обнимались с незнакомыми, мальчишки на столбах размахивали шапками, кто-то пустил по рядам бочонок, и никто его не останавливал. Слободские, посадские, портовые — все, кому я хоть раз наливал, подавал, заворачивал в лепёшку. Они праздновали не мою победу. Они праздновали свою, и были правы. Сегодня уличная еда, репа из погреба и пацаны без роду уделали высшую школу на её же поле.

Моя армия. Сытая, весёлая, орущая в сотни глоток.

Кормить людей — это и есть власть, самая честная из всех. Остальные виды власти вынуждены с ней считаться.

О чём мне немедленно и напомнили.

Сквозь рёв, перекрывая его без всякого рупора, от княжеской ложи ударил голос, привыкший командовать войском:

— ТИХО.

И арена, вздрогнув, начала стихать. Потому что со своего места поднимался Всеволод и спускался к помосту сам.

Оболенский сунулся было поддержать его под локоть, но Князь повёл плечом, и глава Тайного Приказа отстал. Всеволод шёл по проходу между рядами, держа спину, и только я на всей арене знал, чего ему стоит эта ровная походка. Каждый шаг сейчас отдавался ему под рёбра, но по лицу его нельзя было прочесть ничего.

Он поднялся на помост. Встал в трёх шагах от меня, лицом к трибунам, и арена затихла до последнего человека. Даже дети на столбах перестали болтать ногами.

— Город слушай меня, — сказал Всеволод.

Он не кричал. Голос его был поставлен той жизнью, где приказы отдают под стрелами, и доносился, я уверен, до крыш за ареной.

— Я пришёл в этот город за поваром. Все вы знаете, зачем приходят князья. Я хотел забрать его в столицу, посадить при своей кухне и владеть им, как владеют мечом или конём. — Он говорил без выражения. — Повар отказался. Тогда я решил забрать его силой, а он воткнул нож в стол и предложил мне пари.

Трибуны не дышали. Об этом пари шептался весь город, но одно дело шёпот, другое — слово самого Князя на всю арену.

— Ставки были такие. Проигрывает он — идёт ко мне в вечную службу, без права уйти, и условия диктую я. Проигрываю я — отступаюсь. От него, от его людей, от Вольного Града, на которые я объявил свои права. Все слышали ставку? — Он обвёл трибуны взглядом. — Теперь слушайте итог.

Всеволод повернулся ко мне. Секунду смотрел, и в его глазах я увидел знакомый прищур игрока, выкладывающего карту.

— Я проиграл.

Арена ахнула одним огромным ртом. Князья не произносят этого слова. Князья говорят «отложим», «переменились обстоятельства», «на то была моя воля». Всеволод сказал «проиграл», стоя на помосте, при Патриархе и свидетелях, и цену этого слова здесь понимал каждый торговец с галёрки.

— Проиграл честно, — продолжил он в звенящей тишине. — Слово князя дано. Отныне я не имею притязаний ни на пять районов Вольного Града, ни на вольности этого города. Ряд восстановлен, и я его чту. — Он сделал короткую паузу. — И я отступаюсь от повара Веверина. Никто из моих людей больше не придёт за ним. Это слышали все.

Совет Господ в ложе зашевелился. Вершинин что-то быстро сказал Голицыну, и оба заулыбались в бороды. Старики выиграли свою партию: Князь, нарушивший древний Ряд, публично вернулся в его берега, и сломал ему хребет не войско, а тарелка жареной репы.

— Это долг по ставке, — сказал Всеволод. — Долг я отдал. Теперь скажу от себя.

Он повернулся в сторону Слободки. Туда, где за ареной торчали над крышами шпиль моего трактира и вывеска с головой дракона.

— Слободка нынче земля белая, из-под городского тягла выведенная, под моей рукой. Так вот моя воля. Жалую её роду Вевериных. В вотчину, наследно, с ярмаркой, рядами и всем, что там построено и построится. — Он усмехнулся одним углом рта. — Веверин её отстроил, Веверин её кормил, Веверин за неё в огонь лазил. Кому ж ещё. Пусть хоть одна земля на Севере принадлежит тому, кто её заслужил, а не тому, кто её захватил.

Вот теперь арена взорвалась по-настоящему.

Галёрка ревела, слободские обнимались, Тимка рядом со мной подпрыгивал и тряс Макара за плечи, что-то беззвучно вопя в общем грохоте. Наташка ревела в голос, уже не скрываясь, прижав рупор к груди, как ребёнка. Гришка дёргал меня за фартук снизу:

— Саш! Саш, это чего, Слободка теперь наша⁈ Совсем наша⁈

— Совсем, — сказал я.

— И школу никто не отберёт⁈

— Никто.

Гришка испустил вопль такой чистоты, что перекрыл на миг всю арену, и умчался делиться с остальными.

А я смотрел на Всеволода.

Князь стоял среди этого шторма, пережидая, и по его лицу гуляла та самая ласковая усмешка, от которой я всегда настораживался. Проигравшие так не улыбаются. Так улыбается игрок, который отдал ферзя и смотрит, как противник радостно тянется за ним через всю доску.

Он поймал мой взгляд. Усмешка стала на волос шире.

— Не спеши радоваться, Веверин, — сказал он негромко, только для меня, пока арена ревела. — Я ещё не закончил.

И поднял руку, требуя тишины.

Рука Князя висела в воздухе, и арена стихала под ней. На это ушло время. Слободка не хотела замолкать, галёрка дожёвывала своё счастье, но тишина всё-таки настала. Все уже поняли, что представление не кончилось.

— Я сказал, что отступаюсь от повара, — произнёс Всеволод. — Слово