Желтый глаз - Ли Рэдфорд

в Вестминстере, и все скажут: «Ушел величайший человек из всех живших на этой планете». Пока Кеста выполняла роль зеркала, отражая для Дадли его голубую мечту, он явно не обратил внимания на то – чего она и добивалась, – что она проигнорировала особую этикетку на пузырьке, гласившую: «НЕ ВЫНОСИТЬ».

Она забрала его.

Глава двадцатая

Когда-то один любитель банальностей сказал: «Что нас не убивает, делает нас сильнее». Кеста понятия не имела, какой идиот выдал эту фразу, но не сомневалась, что он никогда не работал медиком. То, что эта работа пока ее не убила, не означало, что в конце концов этого не произойдет. Кеста не чувствовала себя сильной. Правда, и мертвой она не была, так что, возможно, какая-то истина в этих словах все-таки была. Возможно, проповедник банальностей был прав.

– Не уверена, стоит ли мне тебе это давать, – покачала головой она, сидя на краю кровати Тима и держа на коленях его закованную руку. Его пальцы постукивали по ее бедру, хотя он и смотрел мимо нее, будто она была прозрачной, как калька. Она надеялась, что где-то в его голове играет музыка. – Мы доверяем друг другу, правда? Мы должны доверять друг другу, чтобы поступать правильно, потому что у нас больше никого нет, только мы двое. – Она погладила его по менее изуродованной части лица и почувствовала влагу: слезы налились и скатились по его щекам, хотя он давно не мог моргать. – Тим, я не знаю, что делать. Не знаю, что ты хочешь от меня.

– Н-н-н-ч-ч-ч, – простонал он.

Губы и подбородок Кесты дрогнули – от нерешительности, от груза ответственности, который она на себя взвалила.

«Что не убивает нас, делает нас сильнее».

Ей нужно оставаться сильной. Оставаться сильной за них обоих. Глядя на своего мужа, который таял у нее на глазах, зная обо всем, через что ему пришлось пройти за последние пару месяцев, она понимала сердцем, что сильный здесь он, а не она. Его это еще не убило.

– Что мне делать дальше? – спросила у него Кеста. – Чего ты хочешь, Тим?

Тим поднял свободную руку к ее лицу.

– О-о-о… м-м-м…

Самосознание человеческих существ помогает нам переносить боль, уровни которой неизвестны прочим млекопитающим, потому что мы понимаем ее назначение. Наш разум позволяет взвесить ситуацию, оценить ее риск, оценить вероятность благополучного исхода. Благодаря этому мы с бо́льшей готовностью переносим боль. Только мы знаем, что нас ждет. И мы понимаем, что будет больно. Дети рождаются в агонии, появляясь на свет в процессе подвига почти промышленных масштабов, пока женщина скрежещет зубами и буквально рвется на части, чтобы принести в мир новую жизнь. И нет такого предела страданию, на которое мы бы не пошли добровольно, если есть надежда, если мы верим, что свет в конце этого длинного темного тоннеля – действительно свет.

– Тим, думаю, нам стоит попытаться, что скажешь?

Кеста закрыла дверь спальни. Она не знала, что произойдет дальше, и не существовало ни учебника, к которому можно было бы обратиться, ни исследования по теме, на которое можно было бы опереться, ни путеводной звезды. Только она, ее пациент и лекарство. Сама жизнь была экспериментом. Авантюрой, на которую она решилась, потому что ее и только ее устраивали шансы на успех. Не устраивали, нет. Она приняла их. От имени Тима. Точнее, от их имени, потому что решения принимаются ради целого, а не его половины.

Когда игла вошла ему под кожу, а желтые глаза бессмысленно уставились в пустоту, она задалась вопросом, не лишила ли она Тима его человечности – всеми лекарствами, что давала ему, всеми ремнями, которыми привязывала, всей своей неспособностью вернуть его к жизни. Не вообразила ли она иллюзию надежды там, где ее не было вовсе? Не создала ли она, сама того не желая, чудовище?

«Или я сама стала этим чудовищем?»

* * *

– Ну вот и готово, – объявила она, возвращаясь на стул у кровати с блокнотом в руке.

«Пациенту введено 100 мл препарата «Реаниматор-А». 21:05, четверг, 14 октября. Внутривенная инъекция, левая рука. Давление 55/30. Никаких немедленных изменений не наблюдается».

Сидя в лучах заходящего солнца, Кеста понимала, что обманывала себя. Она думала, что они проходят через это вместе – она и он, – как было с той ночи, когда они познакомились, когда отказались от собственных жизней, чтобы разделить одну общую друг с другом. Но Тим проходил через все в одиночку, разве не так? Он прокладывал себе путь к пропасти без нее. Мы все начинаем умирать в день нашего рождения, но ее вынудили наблюдать со слишком близкого расстояния, терять его постепенно, как в замедленной съемке, день за днем с того момента, как его укусили. Она пыталась противостоять неизбежному, сражалась со смертью. Неужели она была обречена проиграть? Может ли то, что делается во имя любви, быть ошибкой? Любовь есть надежда, а надежда есть любовь, верно?

В электрическом свечении монитора воздух вокруг тела Тима начал разбиваться на пиксели, микроорганизмы мерцали, вступая в свирепый поединок. И вдруг что-то словно крюком подцепило его за торс, дернуло вверх, сложило пополам. Голова и ноги оставались неподвижны, а корпус рывками поднимался в воздух – перетягивание каната между этой жизнью и следующей.

Кеста, дрожа всем телом, вскочила на ноги и выронила ручку, которая покатилась по полу. Звук, который вырвался из тела Тима, не принадлежал человеку. Нутряной, сырой, пропитанный кровью. И все же его живот тащило все выше и выше, его руки и ноги искривились и раскинулись в разные стороны, словно он изнутри распадался на части. То было первобытное оплакивание уходящей жизни, ведущейся войны, целого мира, который приближался к своему отчаянному концу, и не со слезами на глазах, а с оглушительным ревом.

Распахнув глаза, Кеста бросилась к кровати и оперлась на нее, чтобы увидеть, что происходит с Тимом – что она с ним сделала. Кожа на его руках пузырилась и плавилась, внешние слои лопались и стекали лавой от плеча к локтю, магма кипела под дермой.

Кеста не могла отвести взгляд от этого зрелища. Она схватила Тима за руку, чтобы дать ему понять – она еще здесь, с ним, чтобы самой убедиться в этом, но ее пальцы скользнули по тыльной стороне ладони, горячей и липкой, и когда она их отдернула, то увидела, как вслед за ними отходит его плоть, стекая с ее ладони на пол, будто вытопленный жир.

«Это аллергическая реакция на лекарство? Оно так действует, чтобы изгнать