Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— Girafe! Пап, смотри, прямо как в нашей книжке!

— Один в один, — улыбнулся я, вытирая ей салфеткой измазанную мороженым щёку. — Мама сказала бы, что у тебя безупречное произношение.

Алиска задрала голову, разглядывая длинную шею животного, а я на секунду прикрыл глаза, ловя тёплое осеннее солнце.

Лена ушла, но оставила после себя столько невидимых нитей, что иногда казалось, будто она всё ещё где-то рядом. В этой потёртой книжке. В изгибе Алискиных бровей. В её привычке смешно морщить нос, когда она чему-то искренне удивляется.

— Пап, а День Нехочухи включает в себя сахарную вату? — Дочка хитро прищурилась, переводя взгляд с жирафа на пёстрый лоток со сладостями. — Такую огромную. Как розовое облако.

— Сегодня День Нехочухи включает абсолютно всё, что ты пожелаешь.

Я взял её маленькую, липкую от растаявшего пломбира ладошку.

Мы шли по аллее под шум детского смеха и крики птиц. Я смотрел на свою взрослеющую малышку и впервые за долгое время чувствовал, как жгучая боль медленно уступает место тихой благодарности.

За то, что мы есть друг у друга.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я целился в тире по мишени. Шарик ушёл в молоко — и на плюшевого медведя, обещанного дочери, можно было больше не рассчитывать.

— Да! — рявкнул я в трубку.

— Игорь, горим. — Голос у Аркаши был такой, будто он только что пробежал квартал. — Переговоры встали колом.

— Аркаш, мы же всё вчера проговорили. Моего участия там не требуется.

— В том-то и дело, что требуется. Тут такая девка нарисовалась, что я...

— Какая девка?

— Внучка хозяина. — Он тяжело выдохнул. — Мы её сначала за помощницу приняли. За переводчицу. А она, оказывается, всё и ведёт. Дед сидит, кивает и молчит, а разговаривает она.

— И?

— И она нас за два часа по цифрам разобрала до костей. Ткнула в такие места в нашем же предложении, о которых я сам сегодня утром узнал. Игорёк, ей лет двадцать пять, а она сидит и спокойно, вежливо снимает с нас шкуру. Дед на неё смотрит и улыбается, доволен, как слон.

— Дальше.

— А дальше самое весёлое. Мать у неё русская. Она по-русски всё понимает, я по глазам вижу: реагирует раньше перевода. Но говорит принципиально только по-французски.

Я усмехнулся.

Умная девочка. Очень умная.

Классический приём, и работает он безотказно. Пока переводчик тянет фразу, у тебя есть двадцать лишних секунд на каждое предложение собеседника. Двадцать секунд, чтобы взвесить, посчитать и приготовить ответ. За три часа переговоров набегает лишний час форы.

А заодно ты слышишь всё, что противоположная сторона говорит между собой, будучи уверенной, что её не понимают.

— Аркаш. — Я перехватил трубку поудобнее. — Скажи честно. Вы при ней по-русски ничего лишнего не сказали?

Пауза.

Долгая такая пауза.

— Ну... — наконец выдавил Аркадий. — Я, кажется, назвал деда старым скупердяем.

— Ещё?

— И сказал Петру Васильевичу, что если они упрутся, мы найдём обход через Бельгию.

Я закрыл глаза.

Замечательно. Просто прекрасно. Мы выложили им свой запасной вариант, а они сидели и вежливо кивали.

— Игорь, ты приедешь? — В голосе Аркаши прорезалась откровенная мольба. — Тут нужен человек, который считает как она. Я так не умею, я по-другому работать привык.

Я посмотрел вниз.

Алиска стояла рядом, задрав голову, и внимательно за мной наблюдала. В одной руке недоеденное мороженое, в другой — книжка про животных. И на её мордашке уже проступало понимание.

За девять лет она отлично выучила, чем заканчиваются такие звонки.

— Пап, ты уезжаешь? — тихо спросила она.

— Аркадий, — сказал я в трубку. — Слушай внимательно. Объявите перерыв до завтрашнего утра. Скажите — форс-мажор, что угодно. Извинитесь, пригласите их поужинать за наш счёт в хорошее место.

— Игорь, они улетают через...

— До завтра, Аркаш. — Я говорил спокойно и медленно. — Ничего у нас за ночь не сгорит. А если сгорит, значит, сделка была гнилая, и слава богу, что мы её не подписали.

— Не выйдет! Надо сегодня!

— Аркадий. Мы с Алисой в зоопарке.

— Да Серёга уже выехал! — не сдавался он. — Делов-то на два часа, Игорёк. Быстро всё закроем, и идите потом в свой зоопарк. Он до восьми работает, а сейчас двенадцать!

Я нажал отбой.

Постоял секунду.

И посмотрел на дочь.

— Лисёнок. Извини. Дела. — Я присел перед ней на корточки. — Но я обещаю: мы всё быстро сделаем и вернёмся. Честное слово.

Алиса посмотрела на меня.

И у меня по спине пробежал холодок.

Иногда мне кажется, что через глаза моей дочери на меня смотрит моя жена. Столько в этих глазах ума и такой оценки, что становится по-настоящему не по себе.

Чёрт. Похоже, мне надо к психологу.

— Хорошо. Поехали, — спокойно сказала Алиса.

Никаких слёз. Никакого «ну па-ап». Ни одной попытки уговорить.

Она повернулась, бросила недоеденное мороженое в урну и пошла к выходу.

Спина ровная. Тёмный хвост покачивается в такт её лёгкой, но такой уверенной походке.

Девять лет.

— Алис... — позвал я.

Надо ли говорить, что в офис я вошёл злой как чёрт. Оставил Алису в своём кабинете, попросил секретаршу за ней приглядеть и быстро прошёл к себе переодеться.

Хотел сменить рубашку и пиджак — и с досадой выругался: пиджак оказался синим, а брюки серыми. Ладно, чёрт с ним. Пошёл так, в одном свитере.

Я вошел в переговорную, сел рядом с Аркашей и сразу придвинул к себе бумаги. Пока изучал документы и стенограмму предыдущей встречи, даже не заметил, как вошли наши оппоненты.

— О, я смотрю, у нас новый человек на переговорах, — сказал кто-то по-французски.

Я поднял голову.

Девушка лет двадцати пяти. Ну что сказать — пожалуй, красивая. Нос, конечно, крупноват, но во Франции таких большинство, признанных красавиц там ещё поискать. Волосы русые, но никаких славянских черт в лице я не увидел. Зато фигура — загляденье, чем редкая француженка может похвастаться.

Она окинула меня быстрым взглядом: свитер, отсутствие галстука, папка в руках.

— Pardonnez-moi, mademoiselle, j'étais distrait. Je vous prie de m'excuser, — произнес я на французском, поднимаясь с места.

(«Извините, мадемуазель, я отвлекся. Прошу прощения»).

она усмехнулась

— Je suppose qu'on vous