Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

Она достала из кармана небольшой свёрток из тёмной бумаги.

— Кузьмич спит не на лежанке, — сказал я. — Он в углу прячется.

— Значит, в угол.

Я взял свёрток. Тихо обошёл верстак, присел на корточки. В темноте угла было что-то серое и тихое.

— Кузьмич, — позвал я негромко. — Тут от Лены тебе подарок. Положу рядом, ладно?

Кузьмич вздохнул, что я воспринял как разрешение, и положил свёрток у самой стены.

— Спасибо, — сказал я Лене.

— Не за что. — Она одним глотком допила чай. — Мне надо идти. Там у меня настойка доходит.

Она поднялась, застегнула пальто.

— Термос оставь у себя. Там ещё есть суп, обязательно поешь вечером.

Я хотел сказать что-то практичное — что зайду к ней завтра, после Морозникова. Но не сказал.

Лена вышла. Дверь закрылась за ней тихо, почти без щелчка. Словно Лена была невесомой, как декабрьский воздух.

Я долго стоял и смотрел в окно, как она идёт к своей аптеке. Лёгкая, светлая. Даже день казался уже не таким серым.

Потом помыл тарелки, сел за верстак и придвинул к себе стопку бумаг. Пора было дописывать письма. А потом — бегом к юристу.

Разговор с юристом ничего обнадёживающего не дал. Видеозапись, добытая незаконно, не могла служить доказательством.

А вот за копию журнала он меня похвалил. И за аккуратность, с которой я вёл дела. Сказал, что с этим точно можно идти в суд.

Мол, в журнале записаны все клиенты, и можно доказать, что жалобщица ничего у меня не ремонтировала, а значит, никакого веса её жалоба не имеет. Проверка, следовательно, была незаконной, а обнаруженный порошок — не расходник, а случайный артефакт. Ведь я не записал немаркированный порошок в журнал, не внёс в расходники.

Но чтобы подробнее разобраться в моём деле ему будет нужно…

И тут юрист назвал список документов, а потом сумму. И я понял, что юрист мне пока не по карману.

Рассчитался за консультацию, поблагодарил его и ушёл.

Придётся самому всё делать. Ладно, не привыкать.

Вернувшись, сел было за письмо в МИББ, но дело не шло. Вроде, понимал, что нужно писать, а слова не ложились и всё тут.

Я разобрал инструменты, навёл порядок в мастерской и уже решился было идти к Морозникову, раз не пишется, но тут завибрировал телефон.

Звонил Виктор Палыч.

— Достал записи с камер, — сказал он без предисловий. — Та, что на углу Садовой, захватывает часть вашего переулка.

— И?

— Он там есть. Идёт от твоей мастерской. Лица не видно, но куртка видна хорошо.

— Тёмно-синяя?

— Тёмно-синяя. И логотип на спине — во всю спину, светлый. Я такие куртки знаю. Это не нынешняя форма МИББ — они в прошлом году перешли на серо-зелёный. Но до этого носили именно такие. Старый образец. Теоретически такая куртка у кого угодно могла оказаться, это не доказательство, но…

— Но уже не мешает нам их подозревать.

— Именно. Пересылаю тебе файл.

Я поблагодарил и положил трубку.

На душе стало на капельку светлее. Хоть мы и не увидели лицо таинственного «посетителя», зато теперь можно было отбросить все сомнения в честности Семёна Аркадьевича.

Порошок подбросил незваный гость. Он раньше уже бывал в мастерской и был как-то связан с МИББ. Возможно, там и работал, а старую куртку надел для маскировки.

Воодушевившись немного успехом расследования, я снова открыл ноутбук. Нужно использовать хорошее настроение для неприятной работы.

Экран осветил верстак и бумаги.

Документ назывался «Жалоба в МинМаг на действия инспектора МИББ Горохова В. С.».

Я открыл его третий раз за день. Первые два раза написал по абзацу и закрыл.

Сейчас написал «На основании статьи…» — сверился с законом, вставил номер. Написал про уведомление, про возражение, которое мы подали накануне, до того, как отозвали лицензию.

Написал про незарегистрированный компонент, про то, что происхождение пакета не установлено и ни один документ не связывает его с мастерской.

Вышло неплохо: сухо, без лишних слов, без злости на бумаге — злость на бумаге всегда выглядит слабостью.

Потом я подумал, что мог бы поступить в юридический, были такие мысли… Тут меня осенило и я позвонил Пашке.

Павел Седов, с которым мы вместе учились в школе, всегда знал, что пойдёт в юристы. Теперь у него была небольшая контора и специализация по административным спорам с госорганами.

— О, Лёха? — удивился он. — Давно не виделись. Слушаю.

Я рассказал ему всё. Про пакет. Инспектора. Возражение. Камеры. Куртку старого образца.

Он слушал молча, изредка говоря «угу». Когда я закончил, помолчал секунды три.

— Тридцать рабочих дней — это совсем не много, ты понимаешь? — предупредил он.

— Понимаю.

— Если у них нет ничего, кроме пакета без маркировки, и ты успел подать возражение до официального уведомления о приостановке лицензии — это хорошая позиция. Шансы есть. Но нужны свидетели и происхождение пакета. И нужен свидетель принуждения к жалобе. Это был бы хороший козырь.

— Мне это всё рассказала сама жалобщица, Лариса Николаевна Тихомирова. Но я не уверен, что она готова свидетельствовать в суде.

— Я сам с ней поговорю. Запиши адрес моей электронки. Скинь всё, что есть: возражение, акт инспектора, запись с камер, показания свидетелей. Я посмотрю.

— Пашка, у меня пока нет денег на нормальную оплату твоей работы.

— Лёха, — перебил он меня, — не суетись раньше времени, ладно? Разберёмся. Жду документы.

Он положил трубку первым, я выдохнул и откинулся на спинку стула.

Потолок был тот же, что и всегда: в дальнем углу трещина, которую отец собирался заделать и не заделал, пятно от старой протечки в форме, которую я в детстве воображал страшной мордой…

А если не выйдет? Пашку вот ещё сейчас загружу?

Тридцать рабочих дней. Лицензия отозвана. Долг висит. Мастерская закрыта — это значит, ни заказов, ни денег.

Я успел выплатить чуть больше трети долга, но теперь всё снова повисло.

Дед работал в мастерской сорок лет. Он открыл мастерскую молодым человеком, а закрыл стариком. За это время через мастерскую прошли тысячи людей с тысячами сломанных вещей, и каждая была починена. Отец держался сколько мог. А я — два месяца. Всего лишь два месяца!

Может, просто не моё?

Я посидел ещё секунды две или три.