Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

дивизионные разведчики, сидел немецкий командный пункт, управлявший подразделениями на участке. Мы пробирались к Дому Потапова и по пути решили задержаться на день, провести свою обычную снайперскую работу. Если не было особых заданий, то задача у нас на каждый день стояла одна и та же: уничтожать живую силу противника и технику. А если повезёт, то и кое-что пожирнее.

Вышли мы затемно и к рассвету лежали на гребне, который я облюбовал, в полукилометре от немецких позиций.

Здесь, у подножия мамаевских склонов, тянулись степные скаты, перепаханные войной, и на дальнем таком скате темнели земляные насыпи — немецкие землянки. С рассветом между ними зашныряли согнутые фигурки в узнаваемых касках.

Гришка от бинокля не отрывался.

— Зашевелились, гады. Могу снять. Вот этого. И ещё одного успею, если поторопимся.

— Не сейчас, — сказал я. — Это обычные солдаты. Нас интересует командный пункт.

— А какой же из них командный? — спросила Алия. — Землянки все одинаковые.

— Вот это мы и должны выяснить.

Замаскировались мы на совесть, каждый оборудовал себе настоящую снайперскую лёжку. Алия забилась в рытвину и припорошила себя сухой травой. Я устроился за нагромождением слипшихся комьев у старой воронки. Гришка пристроился правее, за кустиками, и слился с бурой растительностью.

— Вот паскуды, — вполголоса негодовал он. — Раньше любой ихний штаб было легко вычислить. Провода телефонные к нему тянутся со всех сторон, как ниточки к пауку. А теперь ишь, осторожные стали. Прикапывают провода, прячут.

— И без проводов определим, — сказал я.

— Как?

— Наблюдай. Ничего странного не видишь? Закономерности какой-нибудь?

— Да нет. Ходят туда-сюда, как у себя дома, — пробурчал Гришка. — Тьфу.

— А я вижу, — сказала Алия. — Вон, крайние слева немцы. За этот час они отлучались несколько раз, а возвращались всегда к одной и той же землянке. Всё к той, что правее двух сгоревших кустов.

— Молодец, — похвалил я.

Я присмотрелся к этой землянке. Она и вправду отличалась от соседних чуть большим размером. Издалека и не заметишь, а вот снайперским глазом разглядишь.

— А теперь и я вижу, — оживился Гришка. — И солдат возле неё маячит. На часового похож. Неужто оно?

— Скорее всего, оно, — подтвердил я. — Теперь всё внимание на эту землянку.

— Ух, далеко до неё, — пробормотал Гришка. — Сколько тут примерно?

— С полкилометра будет, — задумчиво проговорил я, оценив дистанцию.

— Без пристрелки сложно попасть, — сказала Алия. — Расстояние нужно определить точно.

— Верно. А рельеф здесь вдобавок идёт со склоном. Склон же всегда скрадывает расстояние, и на глаз поправку прицела тут не выставишь. Обманет глаз.

— И что же делать? — спросил Гришка.

Кажется, ему уже жалко стало лёжки, будто мы вот-вот решим, что зря тут затаились, и снимемся.

— Сейчас увидите.

В это время с немецких позиций застрекотал пулемёт, с наших ударили в ответ. Обычная утренняя перебранка, обе стороны обозначали, что не спят. Я тем временем зарядил патрон с трассирующей пулей.

— Внимание. Сейчас я выстрелю, а вы смотрите, куда прочертит трассер. Бить буду вон в тот бугорок, справа от землянки. Видите его? По нему и наблюдайте. Насколько уйдёт влево или вправо, такой будет недолёт или перелёт.

Я выбрал момент, когда ближний немецкий пулемёт зашёлся длинной очередью, и под его стрекот нажал на спуск.

Бах!

Нитка трассера прочертила серое утро и ткнулась точно в бугорок.

— Ого! — восхитился Гришка. — Прямо в него! Всё ты точно определил, Алексей.

— Итак, расстояние пятьсот, — сказал я. — Делаем поправку на прицелах. И боковой ветер учитываем.

Ветер мои подопечные определять уже отлично умели. По сухой траве, по её наклону и дрожи, каждый из них мог прикинуть и скорость ветра, и снос пули на такой дальности. Снайперская школа, пусть и лазаретная, не прошла даром.

— Я готов, — доложил Гришка.

— Я тоже, — отозвалась Алия.

— А теперь ждём, ребятки. Не торопимся. Чтобы поймать жирного карася, мальков надо отпустить. Пускай плавают.

— А если карась не придёт?

— Тогда и мальков постреляем. Никуда они от нас не денутся. Но пока ждем…

Гришке не терпелось всадить фашисту пулю, я слышал это по его голосу.

— Где же ты, кара-асик? — пропел он.

— Придёт, — сказал с улыбкой я.

И не ошибся.

Через час к землянке подкатил лёгкий немецкий тентованный вездеход, как угловатый ящик на колёсах.

— Алия, заряжай бронебойно-зажигательный, — скомандовал я. — Бей в бак. Он у этой машины впереди, перед правым сиденьем. Мотор сзади, а бензобак здесь, под передней частью кузова, со стороны пассажира. Вот туда и клади.

— Заряжаю, — отозвалась Алия.

— Григорий, на тебе водитель.

— Командир, а можно я офицерика хлопну? — заканючил Гришка. — Ну пожалуйста.

— Ладно. Я снимаю водителя, ты офицера. Огонь открываем одновременно, как только офицер выйдет из машины и сделает хотя бы два шага.

— А что мне, шаги его считать?

— Примерно, Гриша. Одновременно — это же не значит секунда в секунду. Всё, разговоры. Готовьсь.

— Готовы, — отозвались мои снайперы в два голоса.

А дальше всё пошло, как в кино.

Первым из машины выскочил водитель. Видать, птица на пассажирском сиденье ехала немалая, потому что шофер с прытью сайгака обежал капот и распахнул пассажирскую дверцу. Из машины выбрался офицер. Звание с такого расстояния я не разобрал, но и без погон было понятно, что пингвин важный. На груди поблёскивали награды, на голове сидела высокая офицерская фуражка с приподнятой тульей. Руки затянуты в кожаные перчатки, в одной — трость. Он время от времени перекладывал её из руки в руку, и светлый набалдашник, не то латунный, не то позолоченный, поблёскивал даже в сером утреннем свете.

Офицер сделал шаг. Другой.

Бах-бах-бах!

Три выстрела слились почти в один звук.

Водитель неловко вскинул руки и осел под колёса. У офицера мотнулась голова, да так, что фуражка слетела и покатилась, и он рухнул рядом с ней, повалившись на собственную трость. А в передней части автомобиля глухо ахнуло, и из-под капотного листа рванулось пламя. Вездеход занялся весь.

Огонь достал и часового. Тот подошёл к машине слишком близко, да ещё со стороны бензобака — встречал, видать, начальство — и теперь на нём горела шинель. Он заорал. Крика на таком расстоянии я слышать