Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

— Этого. Этого тоже. И вот этих двоих, — произнёс Бреннер, несколько раз ткнув пальцем в список.

Он вернул бумагу фельдфебелю, заложил руки за спину и оглядел строй.

— Вчера во втором бараке произошла драка. Если кто-то решил, что я об этом не узнаю, он плохо представляет порядки в моей роте. Виновные будут наказаны. Сегодня им представится возможность доказать, насколько сильно они хотят жить.

Бреннер развернулся и пошёл к воротам, а уже на ходу бросил:

— Фельдфебель, зачитайте.

— На разминирование дальних участков назначаются… — Фельдфебель поднял список к глазам. — Ростовцев. Фогель. Кранц. Штайн.

Вот оно что, подумал Ростовцев, и внутри неприятно похолодело. Он, Фогель и Кранц — вся наша троица с соседних нар, в полном составе. Четвёртым оказался Густав Штайн, здоровяк с перевязанным ухом, которого после вчерашней драки всё же успели сводить в медпункт и потом вернуть обратно в барак.

Выходило, Бреннер решил наказать их за ту самую драку. Только выбирал он не столько виновных, сколько тех, кого давно хотел поставить на место. Значит, решение было принято заранее, а утренний развод лишь дал удобный повод.

Особенная жизнь, которую Бреннер обещал ему при первой встрече, начиналась. И первым подарком было минное поле прямо под прицелом вражеских стволов.

Остальная рота заметно выдохнула. Разбирать завалы, таскать мешки с песком и долбить кирпич было тяжело, но всё же не так, как идти по минному полю, где каждый шаг мог оказаться последним.

Роту построили в колонну и под конвоем увели на работы. Ростовцева, Фогеля, Кранца и Штайна оставили у барака, дожидаться отдельного конвоя, который должен был сопроводить их на дальний участок.

* * *

Бреннер ушёл в контору, к своим бумагам, и площадка у ворот опустела, если не считать пары солдат с собаками и пулеметчика на вышке.

Элеонора выбралась из машины и закурила. Бреннер возил её с собой уже не первый раз, словно нарочно выставляя напоказ. Ему льстило, что рядом с ним всюду находится такая красивая женщина, а тщеславия гауптману было не занимать. Охрана к Элеоноре привыкла, а часовые, зная характер своего командира, предпочитали не задавать его спутнице вообще никаких вопросов.

Она неспешно прошлась вдоль забора, посмотрела вслед уходящей рабочей колонне, а потом, будто из простого любопытства к лагерным порядкам, свернула к бараку. Окна конторы, где Бреннер сидел над бумагами, выходили на другую сторону. Элеонора это хорошо знала.

Четверо оставшихся после развода сидели на корточках у стены, грелись на скупом утреннем солнце. Конвоир, приставленный к ним до отправки, отошёл к воротам перемолвиться с собачником и закурить. Элеонора остановилась в двух шагах от стены, и Ростовцев поднялся ей навстречу, сам не зная зачем. И хотел сделать вид, что не узнал, да ноги сами распрямились. Кранц, Фогель и Штайн переглянулись и молча отодвинулись вдоль стены к дальнему углу. Проявили тактичность.

— Здравствуйте, Дмитрий, — сказала она.

— Здравствуйте.

Она достала из-под полы пальто небольшой свёрток в серой бумаге и, быстро оглянувшись на ворота, протянула Ростовцеву.

— Возьмите. Тут хлеб, сыр и немного копчёной колбасы. Из тех запасов, которые мне… — Она запнулась и поправилась: — Которые у меня есть.

— Спасибо вам. Правда. Но я не могу принять. — Ростовцев не протянул руки. — Выглядит так, будто вы подаёте нищему. Простите.

— Дмитрий, это не подачка. — Элеонора говорила тихо, и обычной уверенности в её голосе сейчас не было — словно она и сама сомневалась во всём. — Вам надо держаться. Вы должны есть, должны сохранять силы. Я помню наш танец. Вы тогда совсем другим были.

Он промолчал, и она, чуть поколебавшись, продолжила ещё тише:

— Нас здесь, в Сталинграде, и без того осталось немного. Таких, как мы. Русских.

Ростовцев чуть усмехнулся.

— Русским вы меня теперь называете?

— А разве вы не русский?

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Двадцать лет жил среди немцев.

— Это ничего не меняет… У вас другие корни…

— Только мы с вами служим им, — Дмитрий кивнул в сторону часовых.

— Служим, — тихо согласилась Элеонора. Казалось, каждое её слово в этом странном разговоре не отдаляло её от привычного, а будто приближало к чему-то. К тому, что каждый человек должен знать, чтобы жить. — И я всё чаще думаю, а как могло быть иначе?

Ростовцев нахмурился.

— Опасные вещи говорите.

Она на мгновение посмотрела в сторону ворот:

— Я лишь хочу сказать, что вам нельзя сгинуть. Нас и так слишком мало.

— Кого нас? Предателей? — спросил он.

Элеонора покачала головой:

— Я вас предателем не считаю…

— А кем же вы меня считаете? — спросил Ростовцев с искренним удивлением, неловко спрятанным под ехидством и раздражением.

Элеонора прищурилась, словно вопрос оказался неожиданно сложным, а потом тихо и четко проговорила:

— Хорошим человеком, который попал в беду.

Дмитрий немного помолчал и кивнул.

— Что ж… Спасибо. Пусть будет так. Но знайте, я вас тоже не… то есть, ни в чем не виню…

— Значит, договорились, — улыбнулась женщина, и от этой улыбки на душе у Дмитрия потеплело. Она снова протянула ему свёрток. — Берите, Дмитрий. Хотя бы потому, что завтра вам понадобятся силы.

Он смотрел на её руку в тонкой перчатке, на свёрток в серой бумаге, из-под которой пахло хлебом и копчёной колбасой. Но думал не о еде. Она назвала его русским. Сказала «мы», причислив к своим, хотя знали они друг друга совсем немного. И странное дело — Ростовцеву не захотелось её поправлять.

Двадцать лет он прожил среди немцев, когда вырос — носил немецкий мундир, служил в немецкой армии и давно привык считать эту жизнь своей. А теперь с его формы сорвали знаки различия, из рук вырвали оружие, загнали за колючую проволоку и отправляли на минное поле под русские пули. Люди, которым он служил, больше не видели в нём товарища или солдата. Для них он был никем, серой тенью в обносках.

И впервые за много лет Дмитрий вдруг ясно почувствовал, что и сам смотрит на них уже иначе.

Не как на своих.

Мысль оказалась неожиданной, но не испугала его. Наоборот, после слов Элеоноры внутри стало немного легче. Понятнее, будто в сумерках загорелась первая небольшая лампочка.