Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

самоубийственной, а всё равно отговаривать его никто не стал. Хотя и не знали, что Рудольф для нас свой. А он, похоже, сообразил, что где-то поодаль смотреть на них в прицел мог именно я.

И вот над дальними обломками поднялась тряпица. Белым такой флаг можно было назвать с большой натяжкой, серая была тряпица, грязная, но жест этот на всех войнах и на всех языках понятен и означает: «Не стреляйте».

Следом поднялся и сам Рудольф. Встал во весь рост, поднял над головой тряпицу, будто хоругвь, и двинулся в обход минного поля, вдоль его края, пробираясь между глыбами бетона и кирпичными завалами. Шёл медленно, осторожно, не зная, где именно и какие засели стрелки.

— Смелый, — сказал Саян. — Отчаянный.

Я смотрел на Рудольфа и всё больше убеждался, что он догадался, кто здесь работает. Не по самим выстрелам — по тому, как всё произошло. Осуждённых не тронули, конвой выбили, а сапёра сначала ранили, приспособив как приманку. Такой почерк Рудольф уже знал.

Ветер разогнал облака, и на небе пробилось солнце. Я достал специально припасённое зеркальце, дал один короткий блик и сразу убрал его. Рудольф блик увидел, вскинул голову и зашагал уже прямиком на меня. А мы с Саяном тем временем отползли назад, за обломок капитальной стены, за которым нас не достала бы никакая ответная пуля, даже если окажется, что Рудольфа послали в качестве живца.

Через минуту Рудольф перевалился к нам за стену.

— Я знал, что это Призрак! — выпалил он по-немецки и тут же, не переводя дух, спросил с прежней горячностью: — Как Таня⁈ Что с ней? Она жива?

— Привет, дружище, — ответил я. — Жива твоя Таня. Ранена была серьёзно, но выкарабкалась. Сейчас в госпитале, идёт на поправку.

Лицо Рудольфа сразу изменилось. Усталость и лагерная серость никуда не делись, но в глазах появилось такое облегчение, будто с плеч у него сняли тяжелый груз.

— Жива… Хорошо. Очень хорошо.

И дальше он неожиданно перешёл на русский. Говорил не свободно, конечно: фразы строил криво, путал окончания, иногда надолго застревал, подбирая нужное слово, а когда совсем не находил — переходил на немецкий, и тогда мне приходилось переспрашивать. Но переводчик нам уже не требовался. Мы говорили на смеси того и другого.

Когда он успел так подтянуть язык, я сразу и выяснил. Оказалось, что русскому его учил Ростовцев — новый товарищ, с которым Рудольф сошёлся в исправительной роте.

— Как же тебя угораздило? — спросил я, кивнув на его потрепанный вид.

Рудольф уложил рассказ в три фразы. Суд, приговор, отправка в полевую часть военных заключённых. Показания против него дал Рейнгард, командир снайперской группы, которая за мной охотилась

— Погоди. — Я не поверил своим ушам. — Их главный жив?

— Выжил. Его вывезли в тыл. Измену доказать не смогли, свели на вредительство и халатность, — сказал Рудольф и улыбнулся невесело. — Меня не расстреляли сразу. Меня отправили умирать долго.

— Всё, отвоевался. — Я тронул его за плечо. — Уходим. Ты теперь свободен.

И тут Рудольф замотал головой.

— Нет. Я должен вернуться.

Я поглядел на него, как на контуженного.

— Что?.. Куда вернуться? Туда?

— Туда. — Он мотнул подбородком в сторону развалин, где укрывались остальные. — Алексей, ты же сам рассказывал мне про ваш особый отдел. Про то, как у вас с военнопленными. Я приду к вам и стану пленным немцем за колючей проволокой. Воевать мне никто не даст. А я хочу воевать. Против нацизма хочу воевать, понимаешь?

Он сказал это с такой злой твёрдостью, какой я за мягким долговязым Рудольфом раньше не замечал.

— Допустим. А там ты что навоюешь, со щупом на минном поле?

— Там у меня появился товарищ. Новый. Он, между прочим, русский.

— Русский? Военнопленный, что ли?

— Нет, нет. Солдат. Но его ещё ребёнком увезли в Германию. У нас он вырос и служил, а сюда пришёл воевать с Советами. Только теперь его вера в Германию… не та. Я это каждый день вижу. Думаю, со временем его можно перетянуть на нашу сторону.

Вот тебе и тихоня Фогель, подумал я. Ещё недавно он старался лишний раз головы не поднимать, а теперь уже приглядывался к людям, понимал, на кого можно повлиять, и понемногу собирал вокруг себя тех, кому прежняя жизнь тоже поперёк горла встала.

— Ну, перетянешь ты его. А дальше?

— А дальше вот что. В нашей части условия такие, что люди уже готовы друг другу глотки перегрызть. Кормят плохо, работой загоняют, на минах люди гибнут каждую неделю, а два дня назад двое умерли от болезни. Пока каждый сам за себя. Но если найти тех, кому можно верить, собрать их вместе и ждать того часа… Оружие у охраны. А охрана рядом, и их не так много. Нас гораздо больше…

— Руди! Хочешь поднять людей против конвоиров?

— Если получится.

Я крякнул и потёр подбородок.

— А ведь мысль здравая. Только торопиться нельзя. Сначала сделай так, чтобы люди к тебе прониклись, потом уже всё остальное. Если сумеешь вывести к нашим вооружённую группу, разговор с тобой будет совсем другой. Проверять всё равно будут, и крепко, но придёшь ты уже не просто немецким пленным.

Рудольф задумался, потом поднял глаза.

— А если мы вообще не станем сдаваться?

Я снова посмотрел на него очень внимательно. Фогель взгляда не отводил. Я вдруг подумал, что теперешний Рудольф, возможно, понравился бы Тане.

— Это как?

— Если собрать отряд и вооружить его, зачем нам идти в плен? Можно воевать самим. Против вермахта.

Я тихо усмехнулся.

— Лихо придумано, дружище. Только как ты всё это провернёшь?

— Попробую. — Рудольф пожал плечами, но взгляда и теперь не отвёл. — Мой отец когда-то тоже выступил против них. Его убили. Надеюсь, у меня получится лучше.

— Хорошо подумал? Если раскроют, тебя сразу повесят.

— Подумал. Я хочу воевать, Алексей. По-настоящему воевать. А не сидеть потом за колючей проволокой и ждать, пока решат, что со мной делать.

Я ещё несколько секунд смотрел на него. От прежнего тихого Фогеля, который старался быть незаметнее собственной тени, не осталось и следа. Отговаривать его я не стал.

— Тогда сделаем так, — сказал я. — Своим про разговор со мной ни слова. Вообще никому, кроме тех, кому доверяешь как себе. Вернёшься и скажешь: русских не