Реконкиста - Иван Алексин

делал воду серой и безжизненной, и только крики чаек разрывали тишину, пронзительные, как звон стали. Ветер тянул с севера, холодный и колючий, пробираясь под кольчуги, заставляя людей ёжиться и проклинать погоду.

Крепость Перекоп стояла на узком перешейке, зажатая между Сивашем и Чёрным морем. Её стены, сложенные из тёсаного камня, были серыми и неприступными на вид, но на них уже чернели новые свежие отметины от ядер турецких пушек. За стенами копошились люди, слышались голоса, ржание коней.

— Идут, Иван Александрович. Идут, окаянные!

— Слышу, что идут, — Колтовский привычным движением надел бармицу на голову. — У них теперь другого выхода нет, как крепость в лоб штурмовать. Через Сиваш более не сунутся. Ну, ничего. Мы их и здесь встретим.

— Это да, со стен турку бить ловчее будет. Отобьёмся, Иван Александрович, не впервой. Лишь бы Фёдор Петрович не оплошал.

Колтовский оглянулся на своего холопа. Сильно постарел, Степан, волос весь седой, но саблю в руке держит крепко. И всё же пора дядьку на покой отправлять. Вот отобьются они от турок, прогонят басурманов за Днепр, и отошлёт он старика в вотчину, как бы тот не ворчал. А пока…

Крымский наместник, упёрся руками в парапет, напряжённо вглядываясь в серую пелену. Из тумана доносился глухой, нарастающий гул. Тысячи ног, топчущих вязкую землю, тысячи гортанных голосов, воинственно кричащих что-то сразу на нескольких языках.

Колтовский выдохнул, и его дыхание облачком пара растаяло в холодном воздухе.

— Готовьте пушки с картечью, — приказал он. — Пока в ров не сунутся, не стрелять.

Туман дрогнул — и из него, как из разорванной ткани, начала проступать стена людей: сначала неясные силуэты, потом плотные ряды воинов, медленно и неотвратимо надвигающихся на крепость. На берег выкатили плоты и под прикрытием мантелетов (переставные деревянные щиты) начали сталкивать их в воду.

— Аллах акбар! — крики, подхватываемые ветром, разнеслись над водой.

Первые плоты отчалили от берега, грозя в считанные мгновенья преодолеть неширокий сорокаметровый ров. И застряли на середине, уткнувшись в выложенные по дну рогатки, верхние концы которых совсем немного не доставали до поверхности, а привязанные к основанию каменные глыбы намертво впечатали в дно.

— Бей! — рискуя сорвать голос, взревел Колтовский.

Десятки пушек, стоявших на стенах, ударили одновременно. Залп картечью практически в упор, в застывшего под стенами врага был по-настоящему смертоносным. Вода вскипела, вспучившись, и в этом кипении исчезли передние плоты, разлетевшиеся на щепки. Крики, короткие и рваные, потонули в грохоте, и над водой повисло облако кровавой взвеси, смешанной с пороховым дымом.

— Бей! — заорали командиры и вслед пушечному залпу, грянул залп мушкетный, полетели вниз гранаты и стрелы. — Не давай им опомниться!

Над водой стоял сплошной вой. Турки падали с плотов, хватались за края, молились, проклинали, и их крики смешивались с рёвом пушек в единый, оглушительный гул.

Турки ответили, подкатив к берегу несколько пушек, ядра врезались в камень, выбивая крошку, и собирая кровавую жатву. Часть плотов, несмотря на потери, добрались до стен, ткнувшись брёвнами в камень. На стену легли десятки лестниц.

— Смолу! Давай смолу!

Со стены, шипя и пузырясь, полилась кипящая смола — тяжёлая, чёрная, она хлынула на плоты сметая с них отчаянно кричащих людей, зло зашипела, стекая в мутную воду. Вслед за смолой полетели горящие факелы, и дерево, пропитанное дёгтем, мгновенно вспыхнуло, охватывая всё вокруг жадным, трескучим пламенем. Через мгновение над водой поднялась стена огня, и в ней, как в аду, метались чёрные фигуры, а крики тонули в рёве пожирающего дерево пожара.

Через пару часов туман рассеялся, и Искандер-паша вновь бросил своё войско на приступ.

— Да сколько же их!

— Сколько ни есть, все наши, — ответил Колтовский на выкрик одного из своих воинов.

Опытный воевода уже жалел, что разделил войско, отправив конницу князя Барятинского через Арабатскую стрелку, чтобы те зашли в тыл турецкому войску, и оставив большую часть ратников стеречь крымский берег Сиваша. Понадеялся, что неприступные стены Перекопа и с горстью оставшихся воинов отстоять сможет. Кто же знал, что очаковский берлейбей с собой сюда всё своё войско приведёт? Не сунулся хитрый паша во второй раз через Сиваш, перехитрил.

К полудню самые отчаянные из турок были уже на стенах, завязывая рукопашный бой, следом, не взирая на потери, по лестницам лезли сотни воинов, грозя задавить массой немногочисленный гарнизон.

— Уходить тебе нужно, Иван Александрович, — изо всех сил орудуя саблей, прокричал Степан. — Не сдюжить нам здесь.

— Куда уходить⁈ Прорвутся турки за стены, весь степной Крым уже их станет!

И в этот момент, когда казалось, что турки вот-вот сметут защитников, за их спинами раздался рёв и из-за невысокого холма в сторону крепости хлынула конная лава.

— Князь Барятинский, — размашисто перекрестился Степан. — Поспел-таки!

— Мост! — взревел Колтовский. — Мост через ров опускайте!

— Сдурел, князь? — вскинулся один из ратников, чернобородый детина в кольчужной рубахе до колен. — По нему же турки сюда хлынут.

— Турки уже здесь, — наместник охнул, машинально зажав пробитый пулей доспех. — А наша конница на том берегу. И там и останутся, если мост не опустить.

— Иван Александрович!

— Мост, Семён. Мост, — синеющими губами прохрипел воевода.

Сразу несколько ратников подбежали к ручной лебёдке, остальные встали стеной, сдерживая яростный напор врага. Звон сабель смешивался с хрипами и проклятиями. Кто-то кричал на русском, кто-то на турецком, кто-то на татарском, и все эти голоса сливались в единый вой, который стоял над крепостью, подобно утробному стону. Запах крови и пота был таким сильным, что его можно было попробовать на вкус, и он застревал в горле, как кашель.

Русская конница, сминая турецкий заслон, неумолимо прорывалась к опускающемуся мосту и последнее, что успел увидеть Колтовский, это то, как первые всадники поскакали к крепости по деревянному настилу.

Глава 22

24 ноября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Королевский зал Варшавского замка был огромен. Высокие своды, теряющиеся в полумраке, окна, забранные цветными стёклами, стены, увешанные гобеленами, на которых застыли в вечном молчании короли и королевы. Пол был выложен многоцветным мрамором, и шаги по нему отдавались гулко, как в склепе. В зале было сумрачно и холодно, несмотря на то что с самого утра топились камины, и повсюду в канделябрах горели свечи.

Я невольно передёрнул плечами, на секунду задержавшись у входа, скинул