Создатели монстров - Рональд Гросс

Краппе ничего не сказал. Янушальк напрасно пытался растормошить его – волнения насущного дня, сошедшие, точно лавина, превратили бедного блюстителя мамонодержавия в окончательного и бесповоротного идиота.

Автомобиль мчался все дальше, комки грязного снега летели у него из-под колес. Он мчал по полям, пересекающим границы, – от Бранденбургских ворот мимо Потсдама, мимо Целендорфа и Штейгица, Шенеберга и величественного Крейцберга, откуда на всю страну бросал тень высокий купол Церкви Святой Троицы. Еще там стоял дворец сверхгерманца Геценлейхтера. Автомобиль остановился.

– Что вы привезли хорошего? – удивленно спросил Геценлейхтер.

– Я привез жертву измены, два извещения о смерти и дельную мысль!..

В этот день блюстителю великого богодержавия пришлось множество раз прибегать к библейским псалмам. Он смотрел то на отчаянно жестикулирующего Янушалька, то на тупо и неподвижно, точно бочка, сидящего Краппе и все покачивал головой. В глубине души он восхищался интригами Кноббе и, наконец, улыбнулся тонкой, поповской улыбкой.

– Отлично, мои дорогие коллеги, мы оснуем в противовес одичалым республикам новую монархию, как несокрушимую скалу в море. Сверхгерманцам все должно служить на пользу. – Восстановление монархии казалось ему раем. Тогда, втайне радуясь, думал он, исчезнут эти двое трусов-недоправителей, а он, великий первосвященник, будет в гордом одиночестве дергать царственного паяца за духовную веревочку.

– А что будет с Кноббе? – спросил Янушальк.

– Мы последим за ним. Не стоит чересчур спешить. Он подозрителен, но ведь его и оклеветать могли. Разве вы знаете, кто писал эти письма? А точно ли Цюллингер умер? Вспомните-ка, что он говорил перед своим одурением: «Янушальк, у вас ребенок от меня. Кноббе, поздравляю вас с назначением в правители». Никогда не доверял этому полукровке. Мы правим слишком мягко. Кто знает, не напали ли мы на след самого крупного заговора полукровок в истории? – Так говорил Геценлейхтер. Он не столько верил в невиновность Кноббе, сколько хотел навлечь подозрения на особенно ненавистных ему полукровок.

– Держитесь невозмутимо, – сказал он назидательно, – и пригласите Кноббе посетить похороны вашей жены. Иначе это покажется подозрительным. Заодно посмотрите, как он будет себя вести.

Двоюродная сестра Цюллингера Стефания, которая из мести к Кноббе написала, без ведома своего брата, письма Краппе и Янушальку, была не вполне довольна результатами. Слухи о смертных случаях и о торжественных похоронах в доме Янушалька достигли и кухни Кноббе, где Стефания с переодетым в платье Феклы Цюллингером чистила ложки. Теперь она ждала с нетерпением известия о гибели Кноббе. Но ее постигло большое разочарование – Кноббе предельно хладнокровно заказал траурную карету и поехал с семьей к Янушальку. Некоторым утешением для Стефании было только веселое настроение Цюллингера.

– Жди, просто жди, дорогая Стефания, – говорил он, коварно посмеиваясь, – это всего-то маленький пролог. Сама драма еще только начинается. – И он размахивал тряпкой, точно боевым штандартом, и месил языком во рту горькую, застойную слюну пророка.

Глава 10

Выкормки получали порцию питательного экстракта каждые две недели, согласно указанию Цюллингера. После первой столовой ложки не случилось ничего особенного. Их лица после второй порции заметно посвежели, ну а после третьей надзиратели нашли, что выкормки стали значительно подвижнее.

– А все-таки Цюллингер – гений, – переговаривались меж собой химики. – Да, как же он был хорош! Но и мы кое-чего стоим сами по себе…

Владельцы заводов не могли нарадоваться таким работникам. Работоспособность выкормков все возрастала. Заводы, где трудились выкормки, выпускали наперебой большими партиями любую продукцию. В марте в производстве занято было более двадцати тысяч голов этих искусственных существ.

Но вдруг – то тут, то там – стали происходить странные вещи.

Первое время выкормков заставляли работать по строгим правилам дрессировщика Цумбреха только под землей и в закрытых помещениях. Но так как до сих пор они ни разу еще не бесились и атмосферные перемены влияли на них очень слабо, то постепенно стали пренебрегать правилами и ставили их на работу всюду, где труд был тяжел и где особо не требовалось сообразительности. Одна парочка, как раз из тех пятидесяти, которых Цюллингер оставил неодуренными, грузила мешки на цементном заводе. Оба изо дня в день накладывали мешок за мешком в телегу и тащили ее вместо волов до железнодорожной ветки. Это делалось с точностью и неутомимостью часового механизма, и надзиратели не имели никаких причин жаловаться на их труд.

Аякс и Диана (так звали этих выкормков) не имели понятия об окружающем их мире. Они знали только работу, для которой их выдрессировали. Каждые две недели получали они столовую ложку Цюллингеровского экстракта, и с каждым разом их глаза прояснялись.

По краям дороги, по которой они везли мешки, посажены были молодые каштановые деревья. Зимой они были голы, как палки, но теперь почки их набухли, блестя на солнце, лопнули, и свежая зелень вылезла наружу. Это было ново для Аякса и Дианы.

Оба выкормка не были еще настолько обездурманены, чтобы удивляться и радоваться чему бы то ни было. Но они заметили, что вокруг них есть еще нечто, кроме мешков, телеги и людей. Они показывали пальцами на деревья, издавали странные звуки, вроде ворчания, и в одно прекрасное утро Аякс, бросившись на свежую зелень деревьев, стал откусывать почки и обрывать ветки, а Диана с громким ржанием прыгала вокруг него, украсив вырез своего шерстяного балахона большим пучком зеленых листьев.

За такую нежелательную резвость они были основательно проучены кнутом и снова с обычной охотой принялись за работу. Но на их обычно бесстрастных, одинаково застывших лицах остался отпечаток тоски.

Прошло несколько дней. Однажды к вечеру Аякс, как всегда, стоял на телеге и грузил тяжелые мешки, которые ему подвозила на тачке Диана. Он справлялся со своей работой скорее, чем его товарка, и в свободное время равнодушно посматривал вокруг. Глаза его открывались все шире. Что-то похожее на душу затрепетало в нем, и он увидел все в ином свете, чем до того. Он увидел перед собой широкую зеленую равнину, потом белую линию цветущих деревьев и вдали мягкие фиолетовые очертания холмов. А еще выше, резко ограниченный холмами, виднелся золотистый прорезанный узкими полосами облаков горизонт, остававшийся загадкой для Аякса. Блуждающий взгляд его вернулся к небу, и он увидал над своей головой тяжелые черные тучи. Блеснули последние лучи солнца, и на побледневшем горизонте ярким огнем зажглись обрывки облаков – и запылали, точно языки пламени. Ветер гнал по небу большие розовеющие клочки небесной перины.

Стоя на телеге, Аякс распухал изнутри, как раскушенные им почки. Он потянулся – что-то теснилось у него в груди, – и