Создатели монстров - Рональд Гросс

И Цюллингер на этот раз с ловкостью выполнил возложенную на него задачу.

Тут поднялся председатель левого суда и огласил приговор.

– Кноббе – внимательный хозяин! Всегда заботится о развлечении для своих гостей, – говорили между собой приглашенные сановники.

– Имеете вы еще что-нибудь заявить? – спросил судья у приговоренного.

Право последнего слова давалось всем полукровкам. Это была только формальность, ничего не менявшая в приговоре. Несмотря на это, Кноббе беспокойно заерзал на стуле. И когда Цюллингер всего лишь попросил милосердия для своих двоюродных сестер, Кноббе облегченно погладил бороду.

– Хорошо, женщины останутся здесь и будут сделаны посудомойками. Еще что-то? – деловито спросил судья. – Ну, тогда, пожалуйста, воспользуйтесь вашим шприцом.

Цюллингер еще раз обернулся к умолкнувшему собранию. Он увидел Янушалька, сидевшего близ него на почетном месте, и Кнобее, нетерпеливо ожидавшего исполнения приговора. Он также увидел, что Краппе отсутствовал. Лицо Цюллингера позеленело от ненависти, а глаза засверкали злобой.

– Янушальк, у вас от меня ребенок! Кноббе, расскажите господам, где застрял Краппе! Поздравляю вас с постом блюстителя! – С такими вот неучтивыми словами воткнул себе Цюллингер шприц в затылок, одновременно раскрошив свои искусственные зубы. В один судорожный глоток всосав противоядие, он с пронзительным криком упал на пол.

– Что он сказал? – в злобе зарычал Янушальк.

– Этакий сумасшедший! Этакая обезьяна!

Поднялся шум, некоторые повскакали со своих мест.

– Вот вы и сами увидели теперь его безумие и бесстыдство! – крикнул Кноббе, все же слегка побледнев. Да и Янушальк был заметно взволнован. Он тут же вспомнил странную, весьма плебейскую внешность своего сына.

Судья кивнул ближайшему химику, который должен был стать почетным преемником Цюллингера, и тот принялся за впрыскивание дальнейшей дозы какодилата. Жутко было видеть судороги, проходившие по телу Цюллингера, но для крепких нервов сверхгерманцев это было приятным зрелищем, и они даже позабыли про дурное впечатление, вызванное последними словами ученого. Ожидание праздничного пира приводило их в приподнятое настроение. Они встали, оживленно беседуя, и щупали мускулистых, находящихся теперь в бесчувственном состоянии выкормков, которых снимали и уносили с подмостков.

– Уберите и этот навоз, – крикнул Кноббе работнику и толкнул ногой неподвижного, точно полено, Цюллингера. Работник живо подхватил его, выволок во двор и швырнул в мусорную яму. Таков был позорный обычай после одурения полукровок, но близкие люди все еще имели право позаботиться о наказанных после исполнения приговора.

Глава 8

Фекла и Стефания были уже наготове – в конце концов они сообразили, что предстояло в этот день их двоюродному брату вместо почетной отставки. С горькими слезами унесли они бесчувственного Цюллингера. Фекла искала себе духовной поддержки:

– Так угодно было Богу. Ах, наш добрый бедный Арнольд! Стефания, мы должны теперь усердно молиться, чтобы он не умер.

Но горе ожесточило Стефанию.

– Так угодно было этому черту, сверхгерманцу Кноббе. А против сверхгерманцев Бог ничего не может поделать, – бранилась она вполголоса, к ужасу Феклы.

– Не богохульствуй! Господь накажет тебя!

– Меня накажет Кноббе. Бог пляшет под его дудку!

Фекла принялась громко выкрикивать славословия, чтобы заглушить речи Стефании.

Цюллингера опустили на кровать. Несмотря на малый вес худого тела, слабосильным старым девам было тяжело возиться с ним. Ко всем прочим несчастьям, исчезла еще и Гера. Позаботившийся обо всем Кноббе распорядился привести ее в свои угольные копи.

Цюллингер едва заметно дышал, и пульс его иногда останавливался. Доза яда, которая была в его теле, могла бы свалить даже слона.

– Он умирает! – вдруг воскликнула Фекла при наводящем ужас вздохе Цюллингера.

– Ах, лучше бы ему умереть. Где же теперь его душа, когда он так одурен? – плакала Стефания, стараясь влить ему в рот чай. И они принялись горячо спорить, засыпает ли душа при одурении или покидает-таки тело.

– Тише, – таинственно шепнула Фекла, – душа одуренных витает возле тела, она нас слышит. Арнольд, ты невинен, правда? Это только испытание! Бог милосерден!

– Бога нет. Есть только дьявол и черт-сверхгерманец Кноббе – пророк его, – злобно заявила Стефания. С кровати послышалось сопение, прозвучавшее подтверждением. Фекла вся затряслась от ужаса.

– Ты сама черт! Я донесу на тебя!

В комнате было почти совсем темно. Узкий белый луч уличного фонаря падал прямо на искаженное лицо Цюллинтера. Он отвратительно ворочал остекленевшими, почти уже выскочившими из орбит глазами и раскрыл рот, похожий на грязную яму.

– М-м-м…

– Слушай! – воскликнула Фекла, и Стефания напрягла слух.

– М-м-м…

Цюллингер выплюнул обломки искусственных зубов, блестевших в мертвенном свете, точно жемчужины.

– М-м… месть!

Это было последнее слово, которое пронеслось в мозгу Цюллингера перед одурением. Теперь оно грозно прозвучало его лексическим первенцем.

– Вот, слушай. Душа еще сидит в нем, и она во гневе! – воскликнула Стефания.

Фекла перекрестилась. Она не могла вынести этого полного угрозы изречения своего двоюродного брата. Не было сомнения, что душа его попала в когти владыки ада.

– Ой! – Фекла жалко застонала. Она чувствовала себя все слабее и слабее, и Стефания увидела, как она покачнулась на стуле.

– Что с тобой, Фекла?

– Я умираю, – едва слышно шепнула она и взаправду упала замертво.

Со Стефанией сделался обморок от раскаяния и горя.

И Цюллингер, лежавший опять неподвижно, стал теперь самым живым из трех.

Время шло своим чередом, наступила глубокая ночь, на улице шел снег. Гера тихо отворила дверь и, повернув выключатель, осветила комнату.

– Черт возьми! Вот так хорошенькая картина! – пробормотала она.

Она посадила обеих бездыханных сестер на диван и принялась за ученого.

Цюллингер проглотил осторожно влитое Герой из бутылки ему в рот противоядие. Его глаза постепенно стали оживать. Перед его мысленным взором начала мелькать какая-то черная полоса, похожая на змею. Потом она стала кроваво-красной и, наконец, золотой. Гера вычистила из его рта указательным пальцем последние осколки зубов. При этом она залезла слишком далеко в горло, и лицо ученого исказилось гримасой тошноты. В ушах зашумело, и он захныкал.

– Он в стадии грудного ребенка, – определила Гера, которая знала все эти явления по бесчисленным опытам, произведенным над ней. Она подняла его голову выше, сильными движениями стала растирать ему затылок, и в ее умелых руках он скоро пришел в себя.

– Что это было?

Гера дала ему нужные объяснения.

– Ах да, верно, я вспоминаю! Но что случилось с Феклой и Стефанией?

– Фекла вся одеревенела, точно доска, и холодна, как камень. Но Стефания еще теплая, – отчиталась Гера.

Цюллингер, слабый и с тяжелой головой, переполз с кровати к дивану.

– Эта еще немножко барахтается, а вот та уже умерла. Бедолага! Еще одной меньше! Сначала были три, но осталась всего одна. Гера,