Создатели монстров - Рональд Гросс

– Нет! Нет! – прервал Кноббе своего зятя. – Пожалуйста, разрешите мне произвести дознание по этому поводу. В конце концов, не это важно. Цюллингер все равно не уйдет от нас. Во-первых, небрежное отношение к служебным обязанностям… нецелесообразное использование батрака… этого вполне достаточно! Кроме того, я наверняка знаю – парень в течение многих лет выпивает. В итоге: растрата, хищение государственного имущества и святотатство…

– Я давно уже удивляюсь вашей снисходительности, – упрекнул его Кирилейзон.

– Может быть! Однако до сих пор мы не могли без него обойтись. Теперь он созрел! Пожалуйста, будьте с ним ласковы во время допроса. Он не должен подозревать, что ему грозит серьезная опасность.

– Вы слишком добры, дорогой тесть. Вы балуете своих людей пряниками в то время, как уместнее было бы пользоваться кнутом.

– Пряник – это своего рода мухоловка, мой милый. Вы этого не понимаете, так как вы не делец.

Цюллингер услышал скрип ключа в замке и принял подобострастный вид. Он знал, что ему не удастся избегнуть одурения. Смертная казнь, к которой присуждали народ, не касалась его, как полукровки; от этого его защищало то обстоятельство, что сверхгерманцы прямо-таки до педантизма любили законность. Правда, он мог умереть от применявшихся при допросе пыток, но с пытками могли еще подождать. Пока что он не боялся. Он думал о своих зубах, наполненных противоядием, поэтому стойко выдержал мрачный и грозный взор Кирилейзона. Преувеличенная вежливость Кноббе казалась ему куда более злобной.

Кноббе поглаживал свой подбородок.

– Цюллингер, из благодарственной речи, которую я планировал произнести на Новый год по поводу вашей отставки, разумеется, ничего не выйдет. Клянусь миром, Богом и всеми святыми, я не знаю, как затушевать все ваши глупости.

– Паршивый, кривоносый козел! А что это вы проделали со слугой Гектором? – кричал Кирилейзон, перебивая спокойную речь тестя. Он не в силах был дольше сдерживать себя.

Цюллингер умоляюще протянул к ним руки, убеждая в своей невинности. Вероятнее всего, что тут виной колебание тока, за которое он отвечать не может. С его стороны не было никаких упущений.

– Дорогой зять, а спросите-ка Изольду, что она скажет по этому поводу, – посоветовал Кноббе, желавший остаться наедине с Цюллингером. Кирилейзон неохотно повиновался. Дабы излить свою злобу, он мимоходом дал Цюллингеру несколько пощечин.

Кноббе подождал, пока затихли шаги доктора. Потом он спросил, насторожившись:

– Цюллингер, что вы делали у блюстителя великого земледержавия?

«Все пропало», – подумал Цюллингер, но терять ему уже было нечего и он спокойно ответил:

– Не понимаю, что вы хотите сказать, ваша милость.

– Я спрашиваю, что вы делали у сверхгерманца Янушалька?

Кноббе смотрел на него неподвижным взглядом удава, и Цюллингер радовался теперь пощечинам Кирилейзона. Отпечаток их скрывал краску волнения на его лице.

– Где ребенок Геры?

«Он спрашивает, чтобы что-нибудь узнать, не зная ничего определенного», – подумал Цюллингер. Но ученый был так зол на этого сверхгерманского негодяя, что больше не был в состоянии притворяться. И он ответил с некоторым злорадством:

– Ребенок Геры там же, где и ваша милость соизволила воткнуть носителю великого мамонодержавия одуряющий шприц в седалище – он получил царские почести от высших представителей страны.

– Ага! Я это подозревал. Великолепно, удивительно! Вы ужасно ловкий старикашка, Цюллингер. Недурной выходит скандал. Великолепно, великолепно!

Веселость Кноббе удивила Цюллингера. В течение тридцати лет ученому достаточно случаев выпало, чтобы изучить характер этих сверхгерманцев. Он знал, что против врагов из-за границы или подвластных народов они, правда, держались сплоченно, точно спаянные смолой. Он знал также, что меж собой они были недоброжелательны и завистливы.

Благодушное настроение заводчика наконец вывело Цюллингера из себя и, прожив целую человеческую жизнь в собачьей подчиненности, он вдруг впал в ярость. Теперь он доставил себе удовольствие излить эту ярость на собеседника, так тонко отравляющего его кровь своими любезностями.

– Благородный палач! Самое грязное из божьих творений, бессовестное животное!

– Ну-ну, пожалуйста, продолжайте, – сказал Кноббе благодушно.

– Вам известно, что ваша дочь, эта грязная развратница, развлекалась самым скотским образом с одним из выкормков? Вам известно, что я застал вашу милость, когда вы делали одуряющую прививку носителю великого мамонодержавия? Вам известно, что я подменой ребенка поставил в смешное положение Янушалька, и с ним – всю сверхгерманскую мразь… И после всего вышеизложенного вы тут стоите и скалите зубы?

Кноббе успокоительно похлопал Цюллингера по плечу.

– А почему бы и нет? Подмена ребенка меня смешит. Пусть наслаждается эта обезьяна Янушальк. А все то, что вы мне сообщили с такой страстью, оставим лучше погребенным. Цюллингер, ну не скрипите вы так зубами! Вы разволновались, и я уж вижу, что ради вашего здоровья мне придется вас тут подержать. Я дам распоряжение двум испытанным на службе государства агентам, чтобы вы не утомляли свой драгоценный голос – скоро к вам явятся на обучение новые химики. Ничего плохого вас пока не ждет. Вы мне еще нужны!

С этими словами Кноббе покинул тюрьму, глубоко погруженный в свои мысли. А вот Цюллингер, так же глубоко погруженный в себя, остался в одиночестве.

«Это может бедняге Янушальку стоить его положения. Надо только направить всю эту историю в правильное русло. В самом деле, зачем блюститель великого земледержавия вообще нужен? Достаточно и двух блюстителей. Только бы мне чувствовать твердую почву под ногами!» – так думал Кноббе. А Цюллингер спрашивал себя, не наделал ли он глупостей своей руганью. Но удовольствие почувствовать себя хоть раз в жизни человеком оказалось сильнее всех других соображений. «Пустяки! – говорил он себе. – Крикуна всегда считают безопасным человеком. Но подождите, подождите только, собачье племя! Подавитесь вы, акулы, маленьким Цюллингером».

Прошло немного времени, и к нему явилось двое господ, одетых как джентльмены и обращавшихся с Цюллингером с утонченной вежливостью. Это были сыщики.

– Вы свободны, господин тайный советничек! – сказал один из них нежно.

– Арнольд! Арнольд! – Двоюродные сестры Фекла и Стефания были одновременно выпущены на свободу и порывисто бросились навстречу брату. – Арнольд, что же все это значит? Какой ты, однако, грязный! Скажи, теперь опять все будет хорошо? Ах, если бы Иде пришлось пережить все это! Она умерла бы со страху! – Так они и журчали, как ручейки… – А, вот и Гера. Арнольд, не знаешь ли ты, куда девалось мое серое рабочее платье? – Они суетились и приседали, смеялись и плакали, стряхивали пыль с его одежды и рассказывали про чудные черно-красно-белые пряники, полученные от щедрот Кноббе.

Цюллингер закончил обучение наскоро приглашенных химиков. Он посвятил их в последние тонкости одурения.

– Теперь вам все это понятно, – сказал он под конец трехдневных занятий, – но я должен вас