Создатели монстров - Рональд Гросс

– Я все сделаю! Я все сделаю! – простонала она и покорно проглотила ускоряющий фермент. С его помощью нормальный срок беременности сокращался до пары месяцев.

– Я это знал, знал! – ликовал Цюллингер. – Я предназначен для великих деяний. Теперь я сделаю сухому стволу здоровенную прививку! Есть от чего прийти в восхищение. Хи-хи! Герин отпрыск удастся не хуже других, а первые два десятка моего выводка похожи друг на друга, как близнецы. Так сказать, не двойня, а двадцатня. Ведь Герин-то ребенок тоже плод преступной связи. То-то будет хорошенькое семейное сходство. Я рад, рад на закате своих дней… Но клянусь бородавками Янушалька, как мне скорее превратиться в повивальную бабку? О! Я симулирую болезнь и оденусь в платье Стефании. «Ибо лишь мужество делает из Маленького Мука большого человека!»…

С этих пор Цюллингер ходил бодрый, и на это обратил внимание шпионящий за ним врач Кирилейзон.

– Цюллингер, вы делаетесь все веселее. Ваша веселость подозрительна. Сознайтесь!

«Экий верблюд!» – подумал Цюллингер и ответил с благочестивым видом:

– Милостивый государь, я ясно чую приближение моего последнего часа. Поэтому я и радуюсь, ибо пресытился жизнью.

– Негодяй! Сдохнуть и потом ничего больше не делать – вот, значит, что удумали. А ну покажите язык. Да от вас водкой пахнет! Я так и думал. – И он дал Цюллингеру грубый пинок ногой. Цюллингер упал и с визгом пополз от него прочь на четвереньках. Случайно эту выходку заметил из окна Кноббе и, перегнувшись через подоконник, крикнул:

– Уважаемый друг, сегодня я должен обратить ваше внимание на то, что этой свинье нужно дать еще немного пожить! Мы покамест нуждаемся в ней!

– Этот удар – настоящий подарок неба, – вздохнул, забыв про свою боль, Цюллингер.

Действительно, ему удалось получить ордер на двухнедельное лечение в больнице. В больницу, однако, он не пошел, а отправился к повивальной бабке, с которой познакомился через своих двоюродных сестриц, и начал брать у нее уроки. Это все было в сентябре; ну а в октябре он прямо-таки сбился с ног, наверстывая все, что было упущено за предыдущие две недели. Производство выкормков шло самым ускоренным темпом; был издан приказ изготовить к концу года десять тысяч голов. Цюллингер облучал их рентгеном и одурял с утра до вечера. Кроме того, Изольда прожужжала ему все уши новыми заказами. А по ночам к нему ходили гонцы от жены Янушалька – или сама она приезжала в автомобиле, – чтобы задать ему «несколько совершенно незначительных вопросов». Ко всему этому прибавился еще и заводчик Кноббе, заставивший Цюллингера прочесть ему обстоятельный курс теории и практического применения одуряющих жидкостей для каких-то своих целей, о которых ученый ничего не знал. Кноббе желал получить такую жидкость в свое распоряжение, какая действовала бы медленно и не обладала хоть сколько-нибудь выраженным запахом.

«Надеюсь, эта братия отравит друг друга», – думал Цюллингер, стараясь изо всех сил. За себя он почти совсем не боялся, так как его противоядие было испробовано и оказалось во всех отношениях удачным.

Кноббе был недоволен. Он злился, что в свое время так дешево продал патент на выделку выкормков. Уже началась конкуренция, и его создания упали в цене. Кроме того, недавно его постигла крупная неприятность: вследствие небрежности ассистента погиб большой выводок в две сотни почти выросших зародышей.

Цель, поставленная им – сделаться самым богатым человеком в Сверхгермании, – как будто отодвинулась от него еще дальше. Кноббе был честолюбив, как все заводчики, и хотел сделаться блюстителем великого мамонодержавия, ибо должность эта была тесно связана с поистине астрономическими доходами. Куда иначе обстояло дело с блюстителями великих богодержавия и земледержавия: из них первый избирался пожизненно кардиналом, а второй и вовсе был должностью, переходившей из рода в род.

Кноббе был вторым богачом страны, но очень хотел сделаться первым. Сверхгерманец Краппе все время обгонял его на целую голову. Краппе принадлежали самые большие заводы, от него зависели цены на азотные соединения, и у него хватало наглости, чтобы вздувать эти цены, тогда как питомцы, выделкой которых, как было уже сказано, занялся Кноббе, потребляли невероятное количество азота и, несмотря на то, дешевели с каждым днем. Краппе был большая умница, поэтому необходимо было немного защемить ему голову. Одновременно нужно было подвергнуть этой операции и Цюллингера – Кноббе не терпел сообщников.

Цюллингер утверждал, что опыты над необходимыми для выкормков питательными дрожжами еще не были закончены, и еженедельно посылал на все принимающие участие в выделке выкормков предприятия огромные бутыли с соком, который следовало прибавлять к корму. Если бы все остальные химики не были так тупы, они давно заметили бы, что этот сок был не что иное, как самая обыкновенная сахарная водица. Но они умели работать только по предписаниям.

Цюллингера нужно было заставить зафиксировать соединение жидкостей в форме рецепта. Кноббе думал, что очень тонко подошел к делу, рисуя для Цюллингера прелестную картину беззаботной, спокойной старости.

– Вы становитесь все дряхлее и дряхлее, Цюллингер, – говорил Кноббе. – Я намерен оказать вам совершенно особенную, хотя и незаслуженную почесть. Вы знаете, что к новому году должны быть готовы десять тысяч выкормков. Я хотел на юбилейном торжестве в честь десятитысячного выкормка сказать пару благодарственных слов о вашей деятельности при условии, что вы предварительно подадите в отставку. Вы, конечно, понимаете, что я не могу вас хвалить до тех пор, пока вы находитесь на службе – это было бы против наших основных законов, весьма суровых к полукровкам. Поэтому приготовьте ваши рецепты. Вы получите от меня домик с садом, где доживете до Мафусаилового возраста, с обеими кузинами, если только не полетите раньше этого к черту. Неужели это вас не прельщает?

Цюллингер отвечал на эту необыкновенную общительность Кноббе бесчисленными знаками благодарности. Он громко заверил, что его работы будут закончены к концу года. Одновременно у обоих была одна и та же мысль: «То-то ты у меня попляшешь!»

– Следовательно, еще восемь недель, – воскликнул, уходя, Кноббе и состроил гримасу удовлетворения.

– Так точно, ваша милость, еще восемь недель, – прошептал Цюллингер и принял многозначительный вид.

Двадцатого декабря у Геры начались родильные схватки. Цюллингер все уже наладил; он поглядел, ухмыляясь на свои чертежи и на бутылки с прибавкой к корму питомцев, сунул в рот вставную челюсть с полыми зубами, заполненными противоядием против одуряющих веществ, и отправился к Кноббе.

– Почтительнейше осмелюсь доложить, что приказания все выполнены! Покорнейше прошу милостивого разрешения совершить поездку по всем питомникам, дабы сделать последние указания.

– Вы, вонючий козел! Неужели, вы не