Создатели монстров - Рональд Гросс

– Некоторые приемы, ваша милость, требуют личного контроля…

– Этакая неловкость! Впрочем, все равно. Вы получите автомобиль и охрану, чтобы с вами не приключилось в дороге какого-нибудь несчастья.

Цюллингер уехал; по дороге он одурманил обоих заснувших охранников и шофера, уколов его в спину шприцом, наполненным сильным ядом; повернул обратно, посадил Геру вместе со всем необходимым в машину и благополучно прибыл в дом Янушалька, стоящий посередине огромного личного надела земли. Там нетерпеливо ждала его Хейльвик. Эта осторожная дама тоже не сидела без дела: она приготовила две смежных комнаты, причем абсолютно идентично обставленных, и поспешила пригласить дряхлого полуслепого старшего медицинского советника, который должен был присутствовать при родах.

Гера разрешилась ребенком. Цюллингер разыграл роль повивальной бабки, старший советник медицины преподал несколько добрых советов и поскорей побежал поздравлять Янушалька. Хейльвик между тем легла в другой комнате, симулируя роды. Предварительно Цюллингер повязал ей большой ватный узел, в котором тихо мяукала молодая кошка. Он торжественно заверил, что ее он успешно подменит ребенком привезенной женщины.

И в целом все прошло как по маслу. Слепой советник не заметил подвоха.

В комнату влетел радостно взволнованный Янушальк.

– Гром и молния! Здоровый мальчишка! Добрый день, плод от чресл моих! Доброе утро, ты, следующий за мной блюститель великого земледержавия. Слава и победа!

– Гигантский ребенок! – сказал Цюллингер, ловко подделываясь под старушечий голос повивальной бабки.

– Заткните глотку!

Янушальк внимательно оглядел чудо-ребенка.

– Странно! Почему он не белокурый и голубоглазый, как я и ты, Хейльвик?

– Это еще будет, – уверял его Цюллингер. – Так всегда бывает с маленькими детьми!

Но Хейльвик испугалась.

– Что же! Будем звать гостей на крестины! – сказал Янушальк.

Во все стороны полетели телеграммы, начали съезжаться автомобили, парадный зал замка наполнился самыми знатными сверхгерманцами. Троица носителей государственной власти заняла места на тупых углах огромного треугольного стола; от острия каждого из углов тянулись почетные места для духовных, денежных и военных сановников государства. Кноббе сидел по правую руку около Краппе, как и полагалось ему по чину.

Летели приветственные возгласы, звонко цокали бокалы, пятьдесят труб выплевывали триумфальные марши, хор девушек пел хвалебные песни. Время от времени раскрывались позолоченные ресницы вделанного в потолок треугольного глаза, радужный луч падал на сановных гостей, и звучный низкий голос возглашал:

– Родина, ты святое триединство!

И каждый раз в такт ему раздавались с трех углов стола возгласы:

– Бог! Деньги! Крупная земельная собственность!

Голос свыше продолжал:

– Сверхгермания – во веки веков!

Духовные, денежные и землевладельческие сановники заканчивали священный канон:

– Вера в Бога! Выгодная сделка! Сила и пыл!

Затем снова начинало шипеть вино, катясь по гортаням.

– Да здравствует благой отпрыск нашего возлюбленного Янушалька! – в десятый раз провозгласил Краппе. Счастливый отец кивнул, один из лакеев стремительно выбежал из зала, и в дверях появился Цюллингер с ребенком. Он кряхтел под тяжестью своей ноши, но сердце его радостно билось от ненависти и ликования. Торжественные крики, от которых сотрясались стены, позволяли ему высказать вслух свое мнение:

– Вы, перепившиеся ослы! Вот перед вами стоит маленький Цюллингер – лев, который проглотит вас всех!

«Эта повивальная бабка кого-то мне напоминает!» – подумал Кноббе, оставшийся вопреки обыкновению трезвым. Ребенок пронзительно кричал; Янушальк снова кивнул, и готические обитые серебром и украшенные черным деревом двери закрылись.

Призрачные драконы беспробудного опьянения поднялись из винных паров, точили свои клювы о края драгоценных сосудов, хлопали серыми крыльями по красным лицам гостей и длинными когтями вырывали мозг из жирных затылков. Зал закрутился, мужчины осели, как пустые мешки, тяжелые стулья закачались, как лодки.

Глава управления народонаселением Фогельман попытался было произнести речь, но его слова утонули в гуле распутного разгула.

Голова Краппе вдруг жестко ударилась о стол. Кноббе давно уж ждал этой минуты. С коварным видом он достал из жилетного кармана шприц, полный медленно действующего одуряющего яда. Делая вид, что хочет помочь оправить осанку блюстителю мамонодержавия, он воткнул острие вредоносного инструмента ему в мякоть. Медленный нажим… Краппе вздрогнул и пробормотал со сладким видом:

– Ну вот и все, сокровище мое! Будто комарик укусил!

Совершив злодеяние, Кноббе отдернул руку и украдкой оглянулся.

Никто не следил за ним. Или нет!.. За драпировкой исчез кто-то.

– Мне показалось, будто это была отвратительная харя моего советника Цюллингера! – В возбужденном мозгу Кноббе эта мысль вспыхнула, как молния, и померкла.

Празднества длились три дня, до самого сочельника. Затем был назначен день крестин ребенка. Они должны были протекать при участии всего цвета сверхгерманских женщин и продолжаться целую неделю. Так оно и прошло. После этого высшее общество разъехалось в разные стороны.

Цюллингер воспользовался суматохой отъезда для того, чтобы убраться вместе с Герой восвояси. Хейльвик теперь была полна других забот, так что Цюллингер питал обманчивую надежду вовремя закончить объезд инкубаторов.

Глава 7

Между тем как Кноббе сеял своим шприцем семена, из которых должна была вырасти для него должность блюстителя великого мамонодержавия, Кирилейзон добивался руки дочери Кноббе Изольды, но рука эта наставляла ему один нос за другим. Ее упорство распаляло в нем желание, и так как, несмотря на все свое искусство, он не мог очаровать Изольду, он решил спрятаться за ее благосклонную к нему маменьку.

– Я рада увидеть в вас своего зятя, – заверяла она, – но Изольда не желает! Поставьте мою дочь перед свершившимся фактом. В Рождество вы обручитесь.

– Свершившийся факт – дело хорошее, – сказал себе Кирилейзон. – Но как подловить мою зайку? – Изольда ловко захлопывала двери перед его носом, и Кирилейзон становился все пламеннее. «Если ничего не выходит с дверями, – с отчаянием думал он, – то остается еще исстари излюбленное окно». Правда, в декабре окна вряд ли оставались открытыми, но этого, собственно, и не требовалось. Нравственность сверхгерманцев была так велика, что достаточно было увидеть кого-нибудь в недвусмысленном положении под окном у девицы. Если Изольда и тогда не захочет сдаться, ее репутация в обществе будет сильно подмочена.

В сочельник Кирилейзон пригласил к вилле Кноббе нескольких старых дам в качестве свидетельниц. Сам он явился в сумерки со стремянкой и в недвусмысленных подштанниках (опасаясь холодного ветра, он надел их три пары – одну поверх другой). Прислонив лесенку к слабо освещенному окну Изольдиной спальни, он бесшумно полез по ступеням, держа в руках роскошный букет орхидей.

Старые дамы, собравшиеся вовремя, поджидали в некотором отдалении. Им удалось полюбоваться заманчивым зрелищем, увы, лишь очень короткое время, так как Кирилейзон испустил отвратительный крик и полетел с лестницы в частую буковую заросль. Он увидел через окно нечто такое, на