Небо наизнанку - Алексей Снегов

именно там, под Сталинградом, произойдёт коренной перелом в войне. Но здесь, в октябре сорок второго, никто ещё не знал этого наверняка.

— Когда вылетаем? — спросил Ерёменко.

— Через трое суток. Машины готовить к дальней дороге. Техники уже получили приказ — Соколов с Дроновым будут перебирать движки. Горючего возьмём с запасом, на новом месте может не быть.

— А мы? — спросил Белозёров. — Штурмовики тоже?

— Твои «Илы» — с нами. Будем работать вместе. Под Сталинградом каждый самолёт на счету.

Белозёров кивнул. Он уже привык, что его эскадрилья — часть полка Седьмого, и не представлял себе другой службы.

— Вопросы?

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Гриднев.

— Разрешаю.

— Под Сталинградом, говорят, ад. Это правда?

— Правда, — сказал Скиф. — Но мы там нужны. И мы справимся. Как справлялись здесь.

Гриднев помолчал, потом кивнул.

— Тогда готовьте людей. Вылет через трое суток. Вопросы есть?

Вопросов не было.

--

Вечером Скиф зашёл в аппаратную. Соловьёва сидела у коммутатора, в наушниках, и что-то быстро записывала в журнал. Увидев командира, она сняла наушники и хотела встать, но он махнул рукой: сиди.

— Как связь, младший сержант?

— Работает, товарищ майор. Канал с дивизией устойчивый. Только что приняла сводку: немцы усилили авиацию под Сталинградом. Наших штурмовиков бьют.

— Знаю. Поэтому нас туда и переводят.

— Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, разрешите личный вопрос?

— Разрешаю.

— Говорят, под Сталинградом очень тяжело. Вы не боитесь?

Скиф посмотрел на неё. За эти месяцы Соловьёва изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. Но сейчас в её глазах снова мелькнула тревога — та самая, которую он видел у всех, кто впервые слышал о Сталинграде.

— Боюсь, — сказал он. — Но это не повод не лететь.

— Я понимаю. Просто…

— Просто что?

— Просто иногда хочется, чтобы всё это кончилось. Чтобы не было больше вылетов, потерь, писем с соболезнованиями. Чтобы люди перестали гибнуть.

Скиф помолчал. Он знал: это кончится. Но не сейчас. И не через месяц. И даже не через год.

— Кончится, — сказал он. — Обязательно кончится. Но пока — мы должны делать своё дело.

— Я знаю. — Она чуть улыбнулась. — Поэтому я здесь.

— Вот и правильно. Готовьте связь, младший сержант. Завтра — учебный вылет. А послезавтра — в дорогу.

— Есть.

Он вышел из аппаратной. Дождь кончился, и над аэродромом проступили первые звёзды. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письма. А здесь, под Издешково, полк готовился к новому этапу войны.

--

Учебный вылет провели на следующее утро.

Скиф поднял две пары: сам с Нестеровым и Свиридов с молодым сержантом из последнего пополнения. Отрабатывали парное взаимодействие на малых высотах — то, что особенно пригодится под Сталинградом, где бои шли над самыми руинами.

Нестеров, как всегда, держался безупречно: дистанция — двести метров, ни больше ни меньше. Свиридов тоже не подвёл — чувствовался опыт, полученный ещё под Харьковом. А вот молодой сержант нервничал: отставал на виражах, терял ведущего из виду. Скиф отметил это и после посадки подозвал его к себе.

— Сержант, фамилия?

— Кузнецов, товарищ майор.

— Кузнецов, ты на вираже отстаёшь. Почему?

— Не знаю, товарищ майор. Стараюсь, но не получается.

— Стараться мало. Надо чувствовать машину. Ты её боишься?

Сержант замялся.

— Немного.

— Это нормально. Все боятся поначалу. Но страх должен быть фоном, как шум мотора. Ты его слышишь, но ты его не слушаешь. Понял?

— Понял, товарищ майор.

— Тогда завтра — ещё один учебный вылет. Свиридов, возьмёшь его ведомым?

— Так точно, — ответил Свиридов.

— Вот и ладно. Идите.

Сержант Кузнецов ушёл, всё ещё подавленный, но уже с искоркой решимости в глазах. Скиф проводил его взглядом и подумал: из таких вот мальчишек, которые боятся, но летят, и состоит армия. Из тех, кто преодолевает страх. Из тех, кто не сдаётся.

--

Через трое суток полк поднялся в воздух.

Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» взяли курс на юг. Под крылом проплывали леса, поля, деревни, уже тронутые осенней желтизной. Где-то там, впереди, ждал Сталинград — город, который станет символом перелома. Скиф знал это из учебников истории. Но здесь, в октябре сорок второго, никто ещё не знал.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда:

— Седьмой, я — База. Колонна следует по курсу. Видимость нормальная.

— Понял, База. Продолжаем.

Он обернулся. Строй держался плотно. Нестеров — справа и чуть сзади. Рябов — слева, со своей эскадрильей. Белозёров вёл «Илы» чуть ниже. Ерёменко и Гриднев замыкали.

Война продолжалась. Но теперь они летели на юг, к новому рубежу. И Скиф знал: это только начало. Начало долгого пути, который закончится в Берлине. Но пока — впереди был Сталинград. И нужно было просто делать своё дело. Завтра, послезавтра, до самого конца.

Глава 46

Глава 46. Сталинград

Говорят, под Сталинградом даже небо горит. Мы в этом убедились.

Ноябрь пришёл на Волгу с ледяным ветром и низкими, рваными облаками. Аэродром, на котором разместился полк, находился на левом берегу, километрах в двадцати от города. Собственно, аэродромом это можно было назвать с большой натяжкой: укатанная грунтовая полоса, несколько полуразрушенных ангаров и вышка КДП, собранная из обгорелых досок. Но выбирать не приходилось — Сталинград задыхался, и каждый самолёт был на счету.

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел на запад. Там, за Волгой, поднимались столбы дыма — город горел уже который месяц, и казалось, что гореть будет вечно. Даже здесь, на левом берегу, воздух был пропитан гарью, а по ночам небо окрашивалось багровым заревом пожаров. Где-то там, в руинах, дрались наши. И каждый день им нужна была помощь с воздуха.

— Товарищ майор, — окликнул его знакомый голос.

Скиф обернулся. Соколов шёл к нему, кутаясь в промасленный ватник. Техник похудел за последние недели, под глазами залегли тени, но держался он бодро.

— Чай, командир. Пока горячий.

— Спасибо. — Скиф принял кружку. — Как машины?

— Терпимо. Три «Яка» в ремонте — движки перегреваются, сволочи, на здешней пыли. Но к утру будут готовы.

— А «Илы»?