Небо наизнанку - Алексей Снегов

Издешково выцвело до белизны. Трава на краю лётного поля пожухла, а земля потрескалась так, что в трещины можно было просунуть ладонь. Техники мучились с перегретыми движками и проклинали пыль, которая забивалась во все щели. Соколов, меняя очередную прокладку на моторе, ворчал, что в такую погоду хорошо только кузнечикам, а не авиаторам.

Но полк летал.

Ржевская мясорубка продолжалась. Сводки приходили одна тревожнее другой: немцы подтягивали резервы, контратаковали, цеплялись за каждый рубеж. Наши войска медленно, с огромным трудом, прогрызали их оборону. Авиация работала на износ: штурмовки, прикрытие, разведка, перехват. Пилоты выматывались так, что некоторые засыпали прямо в кабинах, ожидая команды на взлёт.

Скиф и сам чувствовал, что усталость накапливается. Не физическая — с ней он справлялся. А та, другая, глубинная, которая копилась где-то внутри и выползала по ночам, когда он лежал на нарах и смотрел в темноту. Ему снились лица. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Те, кого он потерял за этот год. Они приходили во сне и молчали — просто стояли и смотрели, и от этих взглядов было тяжелее, чем от любого боя.

Он просыпался, садился на нарах и долго сидел, глядя в одну точку. А потом натягивал сапоги и шёл на аэродром. Потому что надо было. Потому что его ждали.

--

В то утро всё началось как обычно — с чая, который принёс Соколов.

— Чай, командир. Пока горячий.

— Спасибо.

— Вы бы поспали ещё. Рассвет только.

— Не спится.

Соколов хмыкнул, но ничего не сказал. Он уже давно перестал уговаривать Скифа беречь себя — понял, что бесполезно.

У штаба уже толпились пилоты. Рябов, как всегда, проверял карты. Ерёменко, уже не бледный и не нервный, а спокойный и собранный, что-то обсуждал с Гридневым. Белозёров стоял в стороне, курил и смотрел на небо — ждал, когда можно будет поднимать своих штурмовиков.

Свиридов, молодой лейтенант, прибывший в июле, уже освоился и теперь держался уверенно. Нестеров, ставший за эти месяцы почти ветераном, что-то рассказывал ему — судя по жестам, объяснял, как лучше уходить из-под атаки.

Скиф подошёл к строю. Разговоры стихли.

— Товарищи. Сегодня — прикрытие наземных войск. Немцы пытаются контратаковать под Ржевом. Наша задача — не дать их авиации отработать по нашим позициям. Идём двумя эшелонами. Первый — Рябов, второй — мой. Ерёменко — в резерве.

— Есть, — коротко ответил Ерёменко.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда по машинам.

--

Взлетели попарно. Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» — целая воздушная армада. Скиф вёл ударную группу. Под крылом проплывали леса, поля, извилистые русла рек. Где-то там, впереди, ждал враг.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда:

— Седьмой, я — База. Вижу цель. Группа бомбардировщиков противника, курс на восток. До двадцати «Юнкерсов», прикрытие — «мессеры», до десяти машин.

— Понял, База. Работаем.

Он обернулся. Строй держался плотно. Нестеров — справа и чуть сзади, как учили. Рябов — слева, со своей эскадрильей. Белозёров уже уводил «Илы» на цель — артиллерийские позиции, которые нужно было подавить.

— Рябов, прикрой штурмовиков. Я — на «мессеров».

— Принял!

«Юнкерсы» уже были видны — тяжёлые, тёмные, они шли плотным строем, прикрывая друг друга огневыми точками. Над ними кружили «мессеры» — десять машин, пять пар. Они заметили советские истребители и начали разворачиваться навстречу.

Скиф повёл свою группу в лобовую.

Это был рискованный манёвр, но он знал: немцы не ожидают лобовой от тех, кто обычно уклоняется от такого боя. Ведущий «мессер» дрогнул, попытался отвернуть — и тут же получил очередь в борт. Задымив, он пошёл к земле.

— Двадцать третий! — крикнул кто-то в эфире. Кажется, Нестеров.

Бой разгорелся сразу по всему фронту. «Яки» Рябова связали боем истребители прикрытия. Гриднев со своей группой зашёл с фланга, отсекая «мессеров» от бомбардировщиков. Белозёров тем временем уже отработал по артиллерийским позициям и уводил «Илы» обратно.

Скиф зашёл на второго «мессера». Короткая очередь — и тот тоже задымил, вываливаясь из строя.

— Двадцать четвёртый!

Но радоваться было некогда. Один «Як» из эскадрильи Рябова горел — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся. Ещё один «Ил» был подбит, но дотянул до своих.

— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!

Группа начала выходить из боя. «Юнкерсы», потеряв строй и несколько машин, разворачивались на запад. «Мессеры» оттягивались следом. Задача была выполнена: бомбардировщики не прошли к нашим позициям, артиллерия подавлена.

--

На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был мрачен — его эскадрилья потеряла ещё одну машину. Экипаж жив, но «Ил» сгорел.

— Когда-нибудь это кончится? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Кончится, — сказал Скиф. — Обязательно кончится.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что знаю.

Белозёров хмыкнул, но ничего не сказал. Они стояли и смотрели, как санитары выгружают раненого стрелка из подбитого «Ила». Парень был жив, но без сознания. Ничего, выживет.

Подошла Соловьёва. В руках у неё был конверт.

— Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова.

Скиф взял конверт. Почерк Лидин.

«Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать. Я работаю. Недавно приходило письмо от Зацепина — он теперь командует учебным центром. Говорит, что ваш метод преподавания стал основным для всей авиации фронта. Поздравляем. Мы вами гордимся. Берегите себя. Ваши Лида и Саша».

Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки.

— Хорошие новости? — спросила Соловьёва.

— Хорошие. Друзья живы. Работают.

— Это главное.

— Да. Это главное.

--

Вечером Скиф сидел у своего «Яка». Двадцать четыре звёздочки на борту — двадцать четыре сбитых. Соколов, как всегда, возился с мотором.

— Слышал, вы сегодня ещё двух сняли, — сказал техник, не оборачиваясь.

— Было.

— Скоро вся фюзеляж в звёздах будет.

— Пусть. Лишь бы не в пробоинах.

Соколов хмыкнул. Потом выпрямился, вытер руки ветошью и посмотрел на Скифа.

— Знаете, товарищ майор, я тут подумал. Год с лишним воюем. А кажется — целая жизнь прошла.

— Война время сжимает.

— Может, и так. А только я вот что скажу: когда всё это кончится, я жену обниму, дочку — и никуда больше. Сад посажу. Яблони.

— Ты уже говорил.

— Говорил. А вы?

— Что — я?