Небо наизнанку - Алексей Снегов

истребителям прикрытия, ещё две зашли на «Илы». Рябов связал их боем, а Скиф зашёл с фланга и снял ведущего. Двадцать первый.

Но на этот раз без потерь не обошлось. Один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот, молодой сержант из последнего пополнения, выпрыгнул с парашютом, но приземлился на вражеской территории. Его судьба осталась неизвестной.

Когда группа вернулась на базу, Скиф молча выбрался из кабины и пошёл к штабу. Он не любил эти минуты после боя. Слишком много мыслей. Слишком много лиц, которые он уже никогда не увидит.

У штаба его ждал Соколов. Протянул кружку.

— Чай, командир. Пока горячий.

— Спасибо.

— Как вылет?

— Нормально. Задание выполнили.

— А потери?

— Один. Сержант из пополнения.

Соколов снял шапку, смял в руках.

— Молодой?

— Молодой. Все они молодые.

— Война, — сказал техник. — Ничего не поделаешь.

— Ничего, — согласился Скиф.

Он отпил чай и посмотрел на небо. Оно было голубым, почти мирным. Где-то там, на западе, ещё грохотали бои. Где-то в тылу ждали писем. Где-то в Серпухове Лида и Куронен, теперь муж и жена, жили своей жизнью.

А здесь, под Издешково, полк готовился к новому дню.

Глава 41

Глава 41. Июнь

Год — это много. Год на войне — это вечность.

В июне исполнился ровно год с того дня, как Скиф очнулся в теле лейтенанта Степанова.

Он помнил это утро до мельчайших подробностей. Горящий аэродром Карпово, вой пикирующих «Юнкерсов», разрывы бомб, крики раненых. Четыре уцелевших «Ишачка», четверо перепуганных пилотов — и он, чужак из будущего, который ещё не понимал, куда попал. Тогда казалось: всё, конец. Немцы сомнут, раздавят, пройдут до Москвы за две недели.

Не прошли.

Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как над лесом поднимается солнце. Двадцать одна звёздочка на борту — двадцать один сбитый. За год он прошёл путь от лейтенанта до майора, командира полка. Но дело было не в званиях и не в наградах. Дело было в людях, которые шли за ним. В тех, кто выжил. И в тех, кто нет.

— Товарищ майор, — окликнул его знакомый голос.

Скиф обернулся. К нему шёл Соколов — всё в том же промасленном ватнике, с неизменной кружкой в руке. За год техник почти не изменился: те же седые виски, те же усталые, но цепкие глаза. Только морщин прибавилось.

— Чай, командир. Пока горячий.

— Спасибо. Как машина?

— Летает. Я её вчера до винтика перебрал — теперь как новая. Если не собьют, до Берлина дотянет.

— До Берлина ещё далеко.

— Ничего. Война длинная, а мы живучие. — Соколов помолчал, свернул цигарку, закурил. — Знаете, товарищ майор, я тут подумал: год ведь прошёл. Ровно год, как мы с вами познакомились.

— Помню, — кивнул Скиф. — Карпово. Ты тогда сказал, что четвёртая машина не полетит.

— А она полетела, — усмехнулся техник. — И ещё как полетела. Много чего с тех пор случилось. И хорошего, и плохого. Но мы живы. И полк жив. А это главное.

Скиф отпил чай. Горячий, горьковатый — как всегда. За год он привык к этому вкусу. Привык к гулу моторов, к запаху бензина, к холоду землянок и к лицам пилотов, которые смотрели на него с надеждой.

Он изменился за этот год. Сильно изменился. Уже не тот капитан ВКС, который разбился где-то над Сирией в кабине Су-57М. Теперь он был майором Степановым, командиром полка, одним из лучших асов Западного фронта. И он отвечал за каждого из этих людей.

--

В штабе его уже ждали.

Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели за столом, разложив карты. За год они тоже изменились. Рябов стал капитаном и получил орден Красного Знамени. Ерёменко — наконец-то уверенный в себе комэск с тремя орденами и десятью сбитыми. Гриднев — по-прежнему майор, всё такой же спокойный и методичный. Белозёров, чья эскадрилья штурмовиков уже официально вошла в состав полка, — с орденом Отечественной войны.

— Товарищ майор, — начал Рябов, — сводка от разведки. Немцы перебрасывают резервы к Ржеву. Ожидается крупное наступление.

— Когда?

— По нашим данным — в ближайшие дни. Танковая группа и до двух пехотных дивизий. Плюс авиация.

Скиф склонился над картой. Ржевский выступ — он знал это место из учебников истории. Здесь будет мясорубка, которая продлится до весны сорок третьего. Тысячи погибших, десятки тысяч. Но пока об этом никто не знал. И он не мог рассказать.

— Задача нашего полка — прикрытие наземных войск и штурмовка наступающих колонн, — продолжил он. — Белозёров, твои «Илы» работают по танкам. Мы прикрываем. Идём тремя эшелонами. Первый — Рябов, второй — мой, третий — Гриднев. Ерёменко — ты в резерве.

— Опять? — Ерёменко усмехнулся, но уже без прежней обиды.

— Твоя группа — самая мобильная. Если «мессеры» прорвутся, именно ты их остановишь.

— Понял. Сделаем.

— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.

--

Вечером Скиф сидел в землянке и писал письмо.

Он писал Наде — женщине, которую никогда не видел, но которой был обязан жизнью. Вернее, не жизнью — памятью. Памятью о настоящем Степанове, чьё место он занял.

«Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Год прошёл — не верится. Помню, как в июне прошлого года думал: всё, конец. А теперь — мы наступаем. Медленно, трудно, но наступаем. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Пусть учится, пусть растёт. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя».

Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось. Хотел, чтобы они дожили до Победы. Хотел, чтобы маленькая девочка, которая называет его папой, никогда не узнала, что её настоящий отец погиб в первый день войны.

В землянку заглянула Соловьёва.

— Товарищ майор, разрешите?

— Заходите, младший сержант.

Она вошла, села на ящик. За год она тоже изменилась: исчезла юношеская угловатость, взгляд стал спокойнее, увереннее. На гимнастёрке, помимо медали «За отвагу», теперь красовался орден Красной Звезды — за связь, которую она обеспечила во время апрельского наступления.

— Я хотела спросить, — начала она. — Говорят, завтра большой вылет?

— Большой. Ржев.

— Я слышала. — Она помолчала. — Товарищ майор, можно личный вопрос?

— Можно.

— Почему