Небо наизнанку - Алексей Снегов

вы всё время сами летаете? Вы же командир полка. У вас штаб, люди, бумаги. Зачем вам в кабину?

Скиф отставил кружку.

— Потому что они смотрят на меня, — сказал он. — Рябов, Ерёменко, Гриднев, Нестеров, все остальные. Если командир не летает — он не командир. Он чиновник. А я не чиновник.

— Но это опасно.

— На войне всё опасно. Даже в штабе — помните, в январе, когда снаряд упал у дальней стоянки? Если бы вы тогда не отошли на минуту раньше…

— Помню, — тихо сказала она.

— Вот именно. Так что я лучше буду в кабине. Там я хотя бы вижу врага.

Соловьёва кивнула. Она не стала спорить — видимо, поняла, что это бесполезно.

— Тогда берегите себя, товарищ майор.

— Постараюсь. А вы берегите связь.

— Связь будет, — она улыбнулась. — Я за этим слежу.

Она вышла. Скиф остался один. Он сложил письмо треугольником, надписал адрес и отложил в сторону. Завтра утром оно уйдёт с попутным связным.

Завтра будет бой.

--

Ночь перед вылетом была тихой.

Скиф вышел из землянки и долго стоял, глядя на звёзды. Они были такими же, как год назад, над Карпово. Такими же, как в его прошлой жизни, в двадцать первом веке. Звёзды не меняются. Меняются только люди.

Подошёл Соколов. Встал рядом, закурил.

— Не спится, командир?

— Не спится.

— Я тоже не сплю перед большими вылетами. Привычка.

Они помолчали. Где-то в темноте перекликались часовые, гудел движок — техники прогревали моторы к утру.

— Знаете, товарищ майор, — сказал Соколов, — я за свою жизнь многое повидал. Гражданскую, Финскую, теперь эту. Но такого, как вы, не встречал ни разу.

— Какого — такого?

— Который приходит неизвестно откуда, воюет как бог и учит других. Который знает то, чего не знает никто. Я не спрашиваю, откуда вы. Я просто хочу сказать: спасибо.

— За что?

— За то, что вы есть. За то, что ведёте нас. За то, что мы живы.

Скиф не ответил. Он смотрел на звёзды и думал о том, что старый техник, сам того не зная, сказал то, что он сам иногда забывал. Он здесь не для того, чтобы выжить. Он здесь для того, чтобы вести. И пока он жив, он будет это делать.

— Пойду спать, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи, командир.

— Спокойной ночи.

--

Вылет под Ржев начался на рассвете.

Тридцать «Яков» и двенадцать «Илов» поднялись в небо, разбившись на три эшелона. Скиф вёл ударную группу. Под крылом проплывали леса, поля, извилистые русла рек. Где-то там, впереди, ждал враг.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный, как всегда:

— Седьмой, я — База. Вижу цель. Танковая колонна движется по шоссе к Ржеву. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — «мессеры», до двенадцати машин.

— Понял, База. Работаем.

«Илы» пошли в атаку. Штурмовики, тяжёлые и неповоротливые, заходили на колонну, поливая её из пушек. Танки горели, грузовики взрывались. С земли ударили зенитки, но истребители прикрытия уже работали по ним.

А потом появились «мессеры».

Их было двенадцать — шесть пар. Они заходили со стороны солнца, как всегда грамотно. Две пары навязали бой истребителям, две — штурмовикам, ещё две остались выше, контролируя пространство.

— Ерёменко! — крикнул Скиф. — Твой выход!

— Принял!

Резервная группа спикировала сверху. Ерёменко вёл своих пилотов в бой уже без тени страха — хладнокровно, расчётливо. Его «Яки» ударили по верхним парам, заставляя немцев рассыпать строй. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул.

Скиф тем временем зашёл на ведущего немецкой пары, которая атаковала штурмовиков. Короткая очередь — и «мессер» вспыхнул, оставляя за собой дымный след.

— Двадцать второй! — крикнул кто-то в эфире.

Но радоваться было некогда. Бой продолжался. Ещё один «Як» из эскадрильи Рябова был подбит — пилот выпрыгнул, парашют раскрылся над лесом. Ещё один «Ил» горел, но экипаж успел покинуть машину.

— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!

Группа начала выходить из боя. Колонна горела, «мессеры» оттягивались на запад. Задача была выполнена.

--

На земле Скифа ждал Белозёров. Командир штурмовиков был хмур — его эскадрилья потеряла две машины. Один экипаж погиб, второй выпрыгнул над вражеской территорией.

— Вытащим, — коротко сказал Скиф. — Если живы — вытащим.

— Если живы, — повторил Белозёров.

Они стояли молча, глядя на закат. Год назад Скиф не знал этих людей. Теперь они были его семьёй. И каждая потеря была личной.

Подошла Соловьёва. В руках у неё был конверт.

— Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова.

Скиф взял конверт. Почерк Лидин — он узнал его сразу. Развернул листок.

«Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша продолжает преподавать, его курс выживания теперь читают во всех учебных центрах. Я работаю в санчасти — раненых много, но я держусь. Мы часто вспоминаем вас. Ждём в гости, если будете в наших краях. Берегите себя. Ваши Лида и Саша».

Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки.

— Хорошие новости? — спросила Соловьёва.

— Хорошие. Друзья живы. Работают.

— Это главное.

— Да, — сказал Скиф. — Это главное.

Он пошёл к своему «Яку». Двадцать две звёздочки на борту. Год назад он начинал с нуля. Теперь он был одним из лучших асов фронта. Но он знал: главные бои ещё впереди. Сталинград, Курск, Берлин. Три года войны. Три года потерь. Три года надежды.

Но сегодня он был жив. И его люди были живы. И этого пока хватало.

Война продолжалась. Но теперь они точно знали: они победят. Потому что они умели не только воевать — они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне.

Глава 42

Глава 42. Июль

В июле небо становится белым от жары, а война — от пыли. Но мы всё равно идём вперёд.

Июль пришёл с жарой.

Солнце палило нещадно, и над аэродромом дрожало марево. Взлётная полоса высохла и потрескалась, техники проклинали пыль, забивавшуюся в движки, а пилоты изнывали в закрытых кабинах «Яков». После апрельской слякоти и майских дождей такая погода казалась почти курортной,