Небо наизнанку - Алексей Снегов

редким разрывам в тучах. Двадцать «Яков», двенадцать «Илов» и десять Пе-2 — такая армада ещё никогда не поднималась с аэродрома в Издешково.

В наушниках раздался голос Соловьёвой — чёткий, спокойный:

— Седьмой, я — База. Группа на подходе. Цель — аэродром Сычёвка. Видимость низкая, но цель подтверждаю.

— Понял, База. Работаем.

Пе-2 пошли в атаку первыми. Пикировщики заходили на стоянки, сбрасывая бомбы. Один «Юнкерс» вспыхнул, другой, третий. Склады ГСМ взорвались, озарив аэродром оранжевым заревом. «Илы» Белозёрова добавили по зенитным позициям, заставляя их замолчать.

А потом появились «мессеры».

Их было двенадцать — шесть пар. Те немногие, что успели взлететь с дальней полосы. Они заходили со стороны леса, пытаясь перехватить пикировщиков.

— Рябов, прикрой! — скомандовал Скиф.

— Прикрываю!

«Яки» Рябова связали «мессеров» боем. Скиф зашёл с фланга и снял ведущего. Двадцать пятый. Ерёменко со своей резервной группой ударил сверху, заставляя немцев рассыпать строй. Один «мессер» задымил и пошёл к земле. Второй отвернул.

Аэродром горел. «Юнкерсы» и «Хейнкели» пылали на стоянках. Склады взрывались. Полоса была изрыта воронками. Задача выполнена.

— Уходим! — скомандовал Скиф.

Группа развернулась и взяла курс на базу.

--

На земле Скифа ждал Новиков. Генерал лично приехал на аэродром, чтобы поздравить полк.

— Отличная работа, Степанов. Аэродром уничтожен. Немцы сегодня не взлетят.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Представляю тебя к ордену Красного Знамени. И твоих людей — тоже.

— Служу Советскому Союзу.

Новиков хлопнул его по плечу и ушёл к штабу. Скиф остался стоять, глядя на закат. Двадцать пять звёздочек на борту «Яка». Год и три месяца войны. А впереди — ещё два с половиной года. Сталинград, Курск, Берлин. Он знал это, но не мог рассказать никому.

Подошла Соловьёва.

— Товарищ майор, вам письмо.

— Опять? — он усмехнулся. — Что-то часто.

— На этот раз не из Серпухова. Из тыла.

Скиф взял конверт. Обратный адрес был незнакомый. Он развернул листок.

«Женя, родной. У нас всё хорошо. Леночка пошла в школу. Учится на отлично, вся в тебя. Мама поправилась, шлёт привет. Мы ждём тебя. Возвращайся живым. Твоя Надя».

Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки — туда же, где лежали письма от Лиды и Куронена и карта, которую он хранил с первого дня.

Теперь у него было четыре письма. Четыре якоря. Четыре причины возвращаться.

— Хорошие новости? — спросила Соловьёва.

— Очень хорошие. Дочка в школу пошла.

— Это правильно, — она улыбнулась. — После войны всем учиться надо будет. И детям, и взрослым.

— Надо, — согласился Скиф.

Он пошёл к своему «Яку». Завтра будет новый бой. Но сегодня он был жив. И его люди были живы. И где-то в тылу его ждали.

Война продолжалась. Но теперь они точно знали: они победят. Потому что за ними — правда. И потому что они умели ждать. Ждать писем, ждать возвращений, ждать победы. И это ожидание было самым трудным и самым важным делом на войне.

Глава 45

Глава 45. Октябрь

Октябрь — это не просто осень. Это рубеж, за которым снова зима, снова холода и снова надежда, что к весне что-то изменится.

Октябрь пришёл с затяжными дождями и первыми заморозками. Листва с берёз облетела почти полностью, и лес вокруг аэродрома стоял голый, прозрачный, словно нарисованный тушью на сером небе. Дороги развезло так, что даже полуторки буксовали, а техникам приходилось вытаскивать застрявшие машины трактором. Взлётная полоса, ещё в сентябре относительно твёрдая, теперь напоминала болото, и каждый взлёт был риском.

Скиф стоял у своего «Яка» и смотрел, как Соколов с Дроновым, матерясь вполголоса, меняют очередную прокладку на движке. Техник, заметив его взгляд, выпрямился и, вытирая руки ветошью, сказал:

— Чай, командир? Пока горячий.

— Давай.

Кружка обжигала пальцы. Чай был, как всегда, горьковатый, с привкусом железа — Соколов заваривал его прямо в термосе, по-походному. Скиф сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по телу. Октябрь в этом году был сырым, промозглым, и холод забирался под гимнастёрку, несмотря на тёплую куртку.

— Ну что, командир, — Соколов закурил, привалившись плечом к фюзеляжу. — Ещё один год почти прожили. А кажется — вечность.

— Война время сжимает, — повторил Скиф свою привычную фразу.

— Это точно. Я вот иногда думаю: что было год назад? А год назад мы под Карпово сидели, «Ишачки» латали. Вы тогда ещё лейтенантом были.

— Был.

— А теперь — майор, командир полка. Двадцать пять сбитых. О вас уже легенды ходят.

Скиф усмехнулся.

— Легенды — это лишнее. Лишь бы люди живы были.

— Люди — да. Но легенды тоже нужны. Чтобы верили. Чтобы знали: есть на кого равняться.

Соколов затянулся, выпустил дым и вдруг сказал негромко:

— Я вот что хотел спросить, товарищ майор. Вы когда-нибудь думаете о том, что будет после войны?

Скиф помолчал. Он думал об этом часто, но редко позволял себе задерживаться на этих мыслях. Слишком многое нужно было сделать сейчас, в настоящем. Но иногда, в редкие минуты затишья, он представлял: мирное небо. Тишина. И женщина, которую он никогда не видел, но которая писала ему письма. И девочка, которая называла его папой.

— Думаю, — сказал он наконец. — Иногда.

— И что?

— Не знаю. Может, сад посажу.

— Яблони?

— Яблони.

Соколов кивнул, словно это было самое правильное решение.

— Я тоже сад посажу. У меня жена в Горьком, дочка. Они ждут. А после войны — только сад. И никакой войны больше. Никогда.

Они помолчали. Дождь усилился, забарабанил по крыльям «Яка». Где-то вдалеке, на западе, глухо ухали разрывы — фронт не затихал ни на час.

--

В штабной землянке было тепло и накурено. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров сидели за грубо сколоченным столом, разложив карты. Скиф, войдя, стряхнул капли дождя с фуражки и сел на свободный ящик.

— Значит, так, товарищи. Получен новый приказ. Полк перебрасывают на юг.

— На юг? — Рябов удивлённо поднял брови. — Куда именно?

— Под Сталинград.

В землянке повисла тишина. Сталинград — это слово уже несколько месяцев гремело в сводках. Там шли тяжелейшие бои, город превратился в руины, и немцы, несмотря на огромные потери, продолжали рваться к Волге. Скиф знал из учебников истории, что