Небо наизнанку - Алексей Снегов

Война продолжалась. Но теперь он знал: даже посреди ада есть место для счастья. И это счастье стоит того, чтобы за него бороться.

Глава 40

Глава 40. Май

В мае всё цветёт. Даже на войне.

Май пришёл неожиданно.

Ещё вчера шли дожди, а сегодня небо над Издешково стало ярко-голубым, и на опушке леса, примыкавшего к аэродрому, проклюнулись первые цветы. Скиф не знал их названия — мелкие, жёлтые, они упрямо лезли из прошлогодней травы, и вид у них был такой, будто никакой войны нет и в помине.

Он стоял у своего «Яка» и смотрел, как Соколов, чертыхаясь, отскребает грязь с плоскостей. Техник ворчал уже битый час: движок на одной из машин опять забарахлил, и он бился над ним с самого рассвета.

— Ну что там? — спросил Скиф.

— Да всё то же, — буркнул Соколов, не оборачиваясь. — Масло гонит. Где-то прокладку повело. Ничего, сейчас заменю.

— Долго?

— К обеду управлюсь.

Скиф кивнул и зашагал к штабу. По дороге он думал о том, что за эти месяцы привык к «Яку». Привык к его капризам, к тому, как он ведёт себя на виражах, как набирает высоту. Машина была хорошая — не чета старому «Ишачку», на котором он начинал в июне. Но иногда, в редкие минуты затишья, он вспоминал открытую кабину, ветер в лицо и рёв мотора, который не глушили никакие наушники.

Впрочем, это была просто ностальгия. «Як» был лучше по всем статьям. И пилоты его полюбили — даже те, кто поначалу ворчал.

У штаба его уже ждали. Рябов, Ерёменко, Гриднев и Белозёров стояли у входа, что-то обсуждая. Увидев командира, они подтянулись.

— Товарищи командиры. Завтра — вылет. Штурмовка артиллерийских позиций под Ржевом. Белозёров, твои «Илы» — основная ударная сила. Мы прикрываем.

— Опять под Ржев, — хмыкнул Белозёров. — Который раз уже?

— Третий за месяц. Но теперь у них там новые батареи. Разведка доложила — перебросили из-под Ленинграда.

— Значит, будет жарко.

— Будет, — подтвердил Скиф. — Поэтому идём тремя эшелонами. Первый — Рябов, непосредственное прикрытие. Второй — мой, ударная группа. Третий — Гриднев, резерв. Ерёменко — ты со мной.

— Есть, — ответил Ерёменко. Он уже не бледнел перед вылетом — видимо, тот разговор в ноябре и правда что-то в нём изменил.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда готовьте людей. Вылет завтра на рассвете.

--

Вечером Скиф сидел в землянке, просматривая сводки за последнюю неделю. Война затягивалась. До коренного перелома было ещё далеко — он знал это лучше, чем кто-либо. Но здесь, в мае сорок второго, люди уже чувствовали: самое страшное позади. Москву отстояли. Немцев отбросили. Теперь предстояло долгое, трудное наступление — но это было наступление, а не бегство.

В землянку заглянула Соловьёва.

— Товарищ майор, разрешите?

— Заходите, младший сержант. Что там у вас?

— Связь с разведкой восстановлена. Кабель опять перебило, но я сходила.

— Опять сама?

— А кто? — она чуть улыбнулась. — Я уже привыкла.

— Садитесь, — Скиф кивнул на ящик. — Чаю?

— Не откажусь.

Он налил ей кружку из термоса. Чай был горячий, с горьковатым привкусом — Соколов заваривал его прямо в термосе, по-походному. Соловьёва отпила, поморщилась — то ли от горечи, то ли от чего-то ещё.

— Товарищ майор, — сказала она вдруг. — Можно вопрос?

— Можно.

— Почему вы никогда не рассказываете о себе?

Скиф отставил кружку.

— А что рассказывать?

— Ну, не знаю. Откуда вы родом. Кто у вас дома. Почему вы так воюете.

— Так — это как?

— Так, как никто не воюет. Вы же знаете, что о вас говорят?

— Знаю. Седьмой. Ас. Везунчик.

— Не только. Говорят, что вы видите бой наперёд. Что вы знаете, что сделает немец, ещё до того, как он это сделает.

Скиф усмехнулся. Если бы она знала, насколько она права.

— Это не магия, младший сержант. Это опыт. Много опыта.

— Но откуда? Вы же воюете меньше года.

Вот он, момент истины. Скиф посмотрел на неё — молодую, серьёзную, с обмёрзшими за зиму ресницами и медалью «За отвагу» на гимнастёрке. Ей было девятнадцать. Она погибла бы в первый же месяц, если бы не умела делать то, что делала. А теперь она сидела здесь и задавала вопросы, на которые у него не было ответа. Вернее, был, но не тот, который можно рассказать.

— Долгая история, — сказал он наконец. — Если коротко — я просто делаю то, что должен.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Она кивнула. Не стала настаивать — видимо, поняла, что он не хочет говорить. Допила чай и поднялась.

— Пойду. Завтра рано вставать.

— Идите, младший сержант. И спасибо.

— За что?

— За связь. За то, что делаете свою работу.

— Это моя работа, — она улыбнулась. — Спокойной ночи, товарищ майор.

— Спокойной ночи.

Она вышла. Скиф остался один. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что такие, как Соловьёва, — они и есть настоящие герои. Невидимые, незаметные, но без которых всё рухнет. Связисты, техники, медсёстры — все, кто делает свою работу не за награды, а потому что иначе нельзя.

--

Утро началось с тумана.

Густая белая пелена висела над аэродромом, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь неё. Техники прогревали моторы, и гул десятков двигателей разносился далеко окрест. Скиф обошёл строй своих пилотов — тридцать человек, которые за этот год стали ему почти семьёй.

— Значит, так, товарищи. Задача: штурмовка артиллерийских позиций под Ржевом. Белозёров ведёт «Илы». Мы прикрываем. Идём тремя группами. Первая — Рябов, непосредственное прикрытие. Вторая — моя, ударная. Третья — Гриднев, резерв.

Он обвёл строй взглядом.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда по машинам.

--

Вылет под Ржев стал одним из самых тяжёлых за эту весну.

Немцы успели подтянуть зенитки, и «Илы» шли сквозь плотный огонь. Один штурмовик задымил ещё на подходе, но Белозёров не свернул — довёл группу до цели и отработал так, что от артиллерийских позиций остались только воронки.

«Мессеры» появились, когда штурмовики уже выходили из атаки. Их было восемь — четыре пары. Две пары навязали бой