Мельница 3 - Михаил Васильевич Шелест

— Что не так со стаканом? — спросила, обеспокоено, Ирина.

— Со стаканом-то всё так, — тихо проговорил я. — Задумался просто. Вспомнил свои ощущения там. Очень они неприятные были.

— Ты не договорил, — напомнил Юрий Владимирович. — Потом-то что было?

— Да, ни чего, в общем. Зара что-то пробубнила. Потом сказала, что святилище подчинила и сейчас они будут с товарками магичить-химичить. С какими-то венками и другими амулетами. И мне, желательно, из круга выйти. Зара протягивала за круг руку, ей давали предмет, она заносила его в круг, что-то бубнила. И так раз за разом. Сплошное мракобесие.

— Во-во! Правильное слово! — сказал Андропов. — Ладно! Хватит об этом! Давайте чай пить⁈ А то и у меня что-то в горле пересохло.

Глава 26

— Я, почему позвал тебя сегодня, Михаил? Потому что завтра на Политбюро будут слушать меня с запиской о генерале Григоренко. Слышал про такого антисоветчика?

Я отрицательно покрутил головой, и таким образом соврал. Андропов вздохнул.

— Он просится разрешить ему выехать в США для операции. Наши врачи признали, что операция необходима, но считают, что при её проведении возможен неудачный исход. Это может вызвать нежелательный политический резонанс. На этом основании имеется мнение против выезда Григоренко в США в частном порядке не возражать.

Андропов в отличие о нас с Ириной, чай не пил. Смочил «пересохшее горло» морсом, налил себе чаю и, ожидая его остывания, как только сел за стол, приступил к изложению проблемы и сейчас, сделав вступительное слово, смотрел на меня. Я продолжал молчать.

Про Григоренко не знал только тот, кто совсем не интересовался антисоветсо-оппозиционным движением в СССР. Я интересовался. Тем более, что отец регулярно слушал по радио «Голос Америки из Вашингтона», а про Григоренко там говорили каждый день. Ну, как же? Ведь он: член Московско-Хельсинской группы, жертва Советской карательной психиатрии…

— Но мы считаем, что его нельзя выпускать. Там из него сделают икону. Проведут психологическую экспертизу и раструбят на весь мир, что диагноз наших медицинских специалистов был неверным. Я подумал, что надо делать операцию здесь в Союзе. Ты бы мог помочь нашим медикам? Постоять рядышком и, если что вдруг случится, привести его в чувство. Ты ведь всё равно врачом стать собираешься.

Андропов снова стал меня разглядывать.

— Наши власти с Григоренко такого наворотили, что теперь лет сто не отмажутся, — подумал я.

Григоренко Пётр Григорьевич был настолько амбициозен и идеологически предан делу Ленина-Сталина, что его не смогли сломить никакие репрессии «оттепели». Он очень резко негативно встретил осуждение Сталинского «культа личности», выступив в шестьдесят первом году на районной партийной конференции с вопросом: «всё ли делается, чтобы культ личности не повторился».

Григоренко предложил «усилить демократизацию выборов и широкую сменяемость, ответственность перед избирателями. Изжить все условия, порождающие нарушение ленинских принципов и норм, в частности высокие оклады, несменяемость. Бороться за чистоту рядов партии». Выступление генерала Григоренко было признано «ошибочным», сам он лишён делегатского мандата. После этого Григоренко написал открытое письмо к московским избирателям, в котором критиковал «неразумную и часто вредную деятельность Хрущёва и его окружения», за что был незамедлительно уволен из академии и через полгода переведён с понижением на Дальний Восток.

После этого Григоренко «закусил удила».

Осенью шестьдесят третьего года, будучи в отпуске в Москве, организовал подпольный «Союз борьбы за возрождение ленинизма» (в который вошли сыновья Петра Григоренко и несколько их друзей — студентов и офицеров). Составил семь листовок, распространявшихся в Москве, Владимире, Калуге, в войсках Ленинградского и Среднеазиатского округов. Темами листовок были бюрократическое перерождение советского государства, его карательная политика по отношению к рабочим, причины продовольственного кризиса в стране. В своих листовках Григоренко выступал «за возврат к ленинским принципам», «за отстранение от власти бюрократов и держиморд, за свободные выборы, за контроль народа над властями и за сменяемость всех должностных лиц, до высших включительно».

В феврале шестьдесят четвёртого года его арестовали за «антисоветскую пропаганду», продержали в Лефортово до августа, признали психически больным и отправили на принудительное лечение, попутно лишив всех военных регалий.

Признав Григоренко психически больным, государство само создало условия, когда его нельзя было привлечь к уголовной ответственности. И это я считал серьёзной ошибкой. Хотели напугать, а не вышло.

Дальше — больше. Григоренко нигде не принимали на работу, так как документы унего были изъяты, военную пенсию долго не оформляли, а когда оформили, то гораздо ниже положенной. Он пытался найти справедливость, но правительство СССР тоже «закусило удила» и после шестьдесят восьмого года Григоренко совсем не мог найти работу.

И тут советские «правозащитники» ввели Григоренко в свой «кружок» и стали использовать, как «таран». И Григоренко быть «тараном» понравилось. Тщеславие — любимейший из грехов дьявола, как сказал Аль Пачино в его роли.

— Я вспомнил Григоренко, — сказал я. — Из него, действительно, сделают заграницей идола. Только, кхм, зачем нам операция и, хм, нездоровая сенсация, если он умрёт на операционном столе, а потом от моих прикосновений воскреснет? Можно провести, э-э-э, терапевтическое вмешательство.

Андропов кивнул.

— Можно. Только… Кхм! Ведь он же продолжит здесь свою агитацию. И продолжит с новыми силами.

Я пожал плечами и согласился.

— Продолжит. И что из этого? В чём собственно, проблема? Не работает карательная психиатрия против сильных духом. А русская земля на них не оскудевает. Но том и держится, кстати.

Андропов нахмурил брови.

— То есть, ты считаешь, что против антисоветчиков не надо бороться?

— Надо обязательно. Но не такими методами. СССР проигрывает — в первую очередь, — в информационной войне. И борьба с диссидентами в такой форме льёт воду на пропагандистские мельницы наших идеологических противников, или, если сказать проще и откровеннее, врагов.

— А как с ними быть? — спокойно спросил Андропов.

— В нашем уголовном праве отсутствует такое понятие, как «экстремизм». А ведь действия Григоренко и других «правозащитников» из несистемной оппозиции' легко укладываются в рамки этого понятия.

— Экстремизм? — удивился Андропов и нахмурился. — А что ты понимаешь под этим термином?

— Насильственное изменение основ конституционного строя, нарушение территориальной целостности страны, оправдание терроризма, возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни, пропаганда исключительности или превосходства одних людей над другими по признаку их принадлежности к определенной группе, а также публичные призывы к этому, — сказал я так же спокойно, как и до этого