Мельница 3 - Михаил Васильевич Шелест

экстремизма. А я говорю о народных талантах на телевидении и радио, о современных музыкальных школах, обучающих эстрадному пению и игре на современных музыкальных инструментах, о современных литературных и художественных формах, а не только социалистическом реализме. Фантастики советской совсем нет. На чём вы детей фантазировать учите?. На Роберте Хайлайне? Клиффорде Саймаке? Станиславе Леме? Почему не на наших?

Юрий Владимир смотрел на меня по-настоящему изумлённо. Я его так поразил, что он даже часто-часто заморгал. И кровь отошла от его лица. Я даже заволновался.

— Неужели у нас всё так плохо? — наконец вымолвил он и поморщился, словно от зубной боли.

— Закостенело всё, — сказал я. — Застой. Я сейчас не про кризис в экономике, а про кризис в идеологии и культуре. СССР замер, как Русь при Иване Грозном. В шахматы не играйте, балалайки сжечь, скоморохов на кол, медведей по улицам не водить.

Андропов вдруг порозовел и, неожиданно для меня, заливисто рассмеялся.

— Медведи-то тебе, где примерещились на наших улицах?

— А про скоморохов поняли, да, — тоже улыбнулся я.

Юрий Владимирович вытер белоснежно-белой тканевой салфеткой глаза.

— Ох, уморил! — сквозь смех произнёс он.

— А ведь он где-то прав, — сказала Ирина Юрьевна.

— Да, понятно, что прав, только что делать-то? — развел руки Андропов. — Я не генсек. Да и генсек самолично такие решения не принимает. У нас же не самодержавие. Хотя… Цари тоже не очень-то распоряжались. То Малюты Скуратовы, то Морозовы, то Милославские, то Меньшиковы с Потёмкиными…

Мы посмеялись немного. Меня постепенно отпустило. А то что-то разозлился я. Хотя… На кого злиться-то? Разве переделаешь людей? Вот, собрались они у кормушек… У, хе-хе, горнила власти… И, с одной стороны, боятся в нём, в горниле, сгореть, а с другой стороны — выхватывают из того горнила злато-серебро, что плавится в нём, кто чем и сколько может.

И правы, по своему, диссиденты. Свобода волеизъявления — в широком её смысле — народу нужна. Но и власть права. Без колбасы в магазинах никакую свободу давать нельзя: ни свободу волеизъявления, ни свободу совести, ни свободу печати, ни свободу слова. Крындец тогда государству будет. Как в семнадцатом.

— Так и что вы хотели мне предложить, — спросил я у Юрия Владимировича с «одесским акцентом», — начав разговор за мои песни.

Андропов улыбнулся.

— Они хорошие. Надо их распространить. Я так понимаю, — Юрий Владимирович посмотрел на меня с хитринкой в глазах, — что их у тебя очень много?

— Ну-у-у… Штук триста вспомню.

— Триста? — удивлённо покрутил головой Андропов. — Вспомнишь? Хм! Это хорошо. Их можно раздать разным музыкальным коллективам, записать и распространить. Пусть наши люди лучше наши песни слушают, чем западные.

Я покрутил головой и скривил лицо.

— Они всё равно будут слушать английскую музыку.

— Почему? — удивился Андропов.

— По нескольким факторам. Во-первых, — мы понимаем смысл, значит на первый план выходит он. Значит нужны привлекательные тексты. Во-вторых, — фонетические особенности. Английский язык обладает более гладкой, «певучей» фонетикой. В нём меньше сложных скоплений согласных, а гласные часто звучат более открыто и «сплющено», что облегчает их интонирование при пении. В русском языке, напротив, много сочетаний согласных, которые могут резать слух, а гласные часто звучат неясно. Есть ещё факторы. Да и слова в английском короче. Музыкальная аранжировка богаче. Нашим музыкантам, даже тем, кто один в один копирует иностранщину, свою музыку пока писать не умеют. Не научились. Лет двадцать свободного поиска надо, чтобы русский язык переложить на, э-э-э, современную музыку.

— Но ты можешь? Тебя учить не надо?

— Не-е-е-е,- покрутил я головой ещё сильнее. — Я не музыкант. Кое что я умею, конечно, но научить кого-то играть как на западе, или сделать полноценную «музыкальную вещь» с качественной аранжировкой не смогу. Но и не только это важно в эстраде. Пластика артистов, движение на сцене. И учиться этому придется тоже у западных музыкантов.

И тут Ирина Юрьевна встала со стула, молча выла из комнаты и вернулась с простой гитарой. И дала её мне.

— Сыграй пожалуйста, что-нибудь, — просто сказала она.

— Что сыграть? — опешил я.

— А, что хочешь сыграй и спой. Твою любимую.

— У меня много любимых, — сказал я. — Под любое настроение. Но больше грустных.

Я подумал.

— Самая любимая у меня — из фильма «Офицеры». «От героев былых времён»… Но вы её слышали…

— Мне она тоже нравится, — сказал Андропов. — Можешь с неё начать.

Я пожал плечами и… Заиграл и запел:

— На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы[2],

Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,

Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,

Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Я не от тех бегу, кто беды мне пророчил.

Им и сытней, и проще на твердом берегу.

Им не дано понять, что вдруг со мною стало,

Что в даль меня позвало, успокоит что меня.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Нить в прошлое порву, и дальше будь, что будет —

Из монотонных будней я тихо уплыву

На маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь.

Мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

Мой маленький плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох.

* * *

Высоцкий подъехал на своём мерседесе чуть раньше цыган, и мы успели поздороваться с Мариной Владимировной. Я так с ней и поздоровался: «Здравствуйте Марина Владимировна!». Хотя, правильно надо было её назвать Екатерина Владимировна. Влади был сценический псевдоним, взятый по имени отца. А почему она поменяла имя, я не знаю.

— Здравствуйте, спаситель, — сказала Влади, но тут же поправилась. — Спаситель моего мужа. Он рассказал,