Мельница 3 - Михаил Васильевич Шелест

это на полноценный диск. Даже на два. Один можно «Казачий цикл» назвать, или «На Дону, на Доне». А другой: «Вальс Бостон». Очень качественный материал, да, Марина? Записываться тебе надо.

— А вот сегодня и запишем, да, Ирина Юрьевна?

— Неплохие песни, — кивнула головой Ирина. — А ты не устаёшь совсем, что ли?

— Я же говорю, что он настоящий музыкант, — сказал Высоцкий. — Я тоже могу целый день гитару из рук не выпускать и глотку драть.

— Не-е-е, — сказал я и засмеялся. — Моя глотка долго не выдерживает. Часа два всего.

Мы сидели не на улице, там было неприятно слякотно, а в «северном флигеле-веранде», где имелась обычная дровяная кирпичная печь, столы, стулья. По своей сути флигель выполнял роль кухни, чтобы не нагревать комнаты во время приготовления пищи летом и не распространять запахи.

Дача была старая, большая, двухэтажная и, наверное, дореволюционная. Меня она не впечатлила, а Марина с Владимиром охали и ахали. Ах, Есенин, ах, Маяковский… Люди, как люди. Высоцкий — тоже кумир. Точно, не хуже Маяковского. И что кто-то вздыхает-охает? Про себя нынешнего, я вообще молчу, хе-хе. Как сейчас запою из магнитофонов! Хе-хе-хе… Памятник прямо сейчас можно ставить. Нерукотворный, млин.

Погуляли часов до двух. Я поспал даже. Внутри зимней дачи тоже было протоплено. Постели и диваны прибраны и застелены чистым бельём. Но я пристроился во дворе на солнышке, в кресле-качалке, в котором любили отдыхать и Есенин, и Маяковский, и ещё бог знает кто. Кто-то меня заботливо укрыл пледом и мне было жутко уютно, а на душе почему-то спокойно, что бывало очень не часто, а скорее даже редко.

Снилось мне неожиданно выпал снег[1]

В мире наступили тишина и свет

Свет и тишина, покой и белый снег

Жаль что это только снилось мне.

* * *

— Прозу начал писать, — сказал Высоцкий, когда мы расставались. — Роман. Рабочее название «Про девочек».

Владимир оглянулся на Марину Влади.

— Много у меня их было. Разные. И почему-то им всем нравилось рассказывать мне историю своей жизни.

Он пожал плечами и дёрнул щекой.

— Ты умеешь слушать, когда не поёшь, — сказал я, усмехнувшись.

— А пою я всегда, — рассмеялся Высоцкий.

— Но не в постели же, — «удивился» я.

— По пьяне обычно всё у нас случалось, — скривился Владимир. — А вот когда я с похмелья был, они мне и приседали на ухо. Столько историй накопилось! Мама дорогая!

— Дашь почитать? — спросил я, помня, что он так и не дописал этот, то ли роман, то ли повесть.[2]

— Немного напишу и дам. Следующим летом когда встретимся.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Если бы не ты, Мишка, я бы уже лежал прижмурившись. Спасибо тебе. И как это у тебя получилось?

— Да, на здоровье, — сказал я. — Ты сразу звони, если что.

— Иногда мне кажется, что мы с тобой даже не братья, а нечто большее. По крайней мере ты для меня. Да и я для тебя, наверное, не последний человек, раз ты со мной так возишься.

— Для меня ты, Владимир Семёнович, точно, больше чем брат.

— Спасибо, дружище!

Он приобнял меня за плечи.

— Значит сегодня в «Доме Радио» в девятнадцать? — спросил он Ирину Юрьевну, отводя от меня «намокший» взгляд.

Та кивнула.

— Я буду.

— Малая музыкальная студия, — пояснила Ирина. — На Малой Никитской.

Государственный дом радиовещания и звукозаписи осуществлял радиовещание по всем программам на СССР и зарубежные страны, звукозапись всех видов и жанров, копий магнитных записей для местного радиовещания и телевидения, тиражирование фонограмм на магнитной ленте, реставрационные работы по сохранению старых записей. «Дом» располагал специализированными студиями для производства записей и радиовещания из театров, концертных залов, со стадионов. В фонотеке насчитывалось свыше ста тысяч записей, которые использовалось фирмой «Мелодия» для выпуска грампластинок. В конце шестидесятых было расширено здание на Малой Никитской улице, к нему были пристроены большая концертная студия, два литературно-драматических блока, малая музыкальная студия. Вот в ней нас сегодня и ждали в девятнадцать ноль-ноль. И выделили аж целых два часа.

— Ты тоже свою гитару бери, — сказал я Владимиру Семёновичу. — Французские попробуем записать.

— И Марину возьму?

— Естественно!

Что-то во мне после этой ночи изменилось. Радость какая-то. То тревога грызла червём, а то вдруг полегчало. Мне вдруг почудилось, что я могу так же как и песни, вытянуть из «облака» другую информацию. Мою и не мою. Я же много чего и учил и просто читал. Но всего ведь не упомнишь. А своими ночными погружениями в междуречье, я вытянул из облака по музыке всё и не только знания, но и умения. И даже не вытянул, а подключился к облаку из которого вытягивал всё, что хотел.

Я даже попробовал сыграть на гитаре «Полёт шмеля» Римского-Корсакова, которого раньше пробовал учить и играть, но выходило очень криво. Сейчас, не смотря на то, что гитара была «тяжёлой», поучилось вполне сносно. Я даже подумал, что электрогитару всё-таки придётся тоже покупать. Раз уж пальцы зашевелились. Раньше с этим у меня были небольшие проблемы. Аккорды зажать ещё куда ни шло, а вот по ладам побегать это уже сложно, да…

Сейчас я ехал в гостиницу на «Жигулях» Ирины Юрьевны и пытался «вспомнить», что я читал из анатомии, когда изучал акупунктуру. Как и с музыкой практически ничего не вспоминалось, пока я не провалился в междуречье. А там уже в меня полилось, как из рога изобилия, но я снова тут же «выпрыгнул» обратно. Слишком уж поток информации был мощным.

После выхода «оттуда», я сидел с блаженной улыбкой и, прикрыв глаза, не только разбирал анатомический атлас, но и собирал из него объёмную модель хомо сапиенса.

— Ты доволен, — как кот, объевшийся сметаны, — сказала Ирина Юрьевна. — Выспался, что ли?

— И это тоже, — кивнул я, не раскрывая глаз. — Но, так-то, всё очень неплохо прошло. Ты же тоже отдохнула?

— Да. Хорошо было. Давно так не высыпалась.

— Ты тоже спала?

Мы с ней как-то незаметно после тайги перешли на «ты», но по имени и отчеству. Если один на один. А так, по ситуации.

— Даже на кровати. Отлично выспалась. Сюда бы на недельку…

Ирина Юрьевна вздохнула.

— В тайгу бы