Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

— Д-да?.. — вышло у неё, и по глазам я понял, что говорить она собиралась совсем не это.

— Угу… — Я чуть кивнул, будто услышал ровно то, что и хотел. — Понятно.

Что тут началось! Первую реакцию показали капилляры: щёки, следом уши, вся сеть раскрылась ровной здоровой волной милой красноты, любо-дорого посмотреть, когда ты лекарь. Вот только влетит мне за это прямо сейчас.

— Это НЕ то, что ты подумал! — Такого регистра я у неё в жизни не слышал. — Понятно ему, блин!

Поплыла. Хорошо, значит, главный вопрос отложен, а больше мне сегодня ничего и не надо.

Дальше она восстанавливала позицию. Одёрнула куртку, поправила ремень сумки, это движение у неё вместо передышки, и перешла на официальное, про пункт четыре точка два, который никто не отменял. Процитировала безупречно, только на «распорядка» дала петуха и мотнула ко мне головой, отчего в ушах у неё качнулись два маленьких серебряных сердечка. Звёздочек, которые я видел на ней всю осень, сегодня не оказалось… Как она ни держала лицо, эти две штуки выдавали её при каждом повороте головы.

— Красивые серёжки, кстати, — сказал я.

Зря, наверное, но не молчать же.

— Мы ЕЩЁ к этому вернёмся, — сообщила она мне сверху вниз, что при её росте требовало отдельного искусства, и ушла, печатая каблуками так, что парень с доской вжался в стену и пропустил.

Вопрос «кто ты» так и не прозвучал, хотя на первой странице я его разглядел, пока блокнот был раскрыт. Сверху «Гипотезы», ниже строчка, подчёркнутая дважды. А по дороге до корпуса сорок семь записей выдуло у меня из головы начисто, потому что думал я про то, чем заменить банки из-под пюрешки.

После второй пары я пошёл искать Кирю сам. Всю осень меня находили первыми, то записка под дверью, то мужик у ограды на рынке, то двое у баков; надоело. Нашёл я его на площадке чёрной лестницы, где лучше всего ловит сеть, поэтому детдомовские вечно торчат на широком подоконнике рядом с банкой из-под кофе, куда весь этаж стряхивает пепел. Сидели они там всегда в куртках, потому что из щели под дверью во двор тянуло холодом.

— Кирь. Кто меня Савкой звал?

Палец у него на экране остановился. Он оглядел лестницу, покосился на дверь в коридор, а слова у него перестали растягиваться.

— Ты чё, встретил кого?

— На рынке, недели две назад. Стриженный коротко, лет тридцати. Пуховик тёмный, не по погоде. Лицо никакое, через час не вспомнишь.

— Мосол, — обронил Киря и дёрнул рукав. — Больше некому.

На кличке под ложечкой дёрнуло коротко и мерзко, ровно как в октябре над сложенным вчетверо листком. Симптом я отметил и отложил на потом.

— Кто такой?

— Старший. В интернате распределял, кому чего. Ты ж на него работал, Сав. Ты чё, реально не… — Он осёкся и махнул рукой. — А. Ну да. Табуретка, помню, говорил.

Упал с табуретки, память отшибло. Универсальное объяснение, которое кормит меня всю осень.

— Половину заносил ему, — продолжил он тише. — Каждую неделю, хоть с гадания, хоть откуда. Один раз не понёс, весной. Тебя потом недели две в столовой детдома не видели.

В первую же неделю я нашёл в этом теле два ребра со старыми трещинами и мизинец на левой руке, сросшийся косо. Списал тогда на драки, починил не задумываясь и забыл. Вот, значит, что это была за весна…

— Ты его не ищи, — предупредил Киря. — Слышь? Он сам найдёт, если понадобишься. И это… я думал, ты от них съехал. По квоте, в академию. Все так думали. А выходит, никуда ты не съехал. Отпустили подрасти.

Формулировочка, конечно… Страха во мне на этот счёт не нашлось ни грамма, ведь я разговаривал с генералами и с умирающими, а тут старший из интерната. Задело другое. Человек, которого я ни разу не видел, брал с этого тела половину и, если Киря не путает, до сих пор числит его своим имуществом, отпущенным погулять до поры.

— Ясно, — сказал я.

Судя по тому, как Киря отодвинулся к перилам, сказал я это слишком холодно. Сам не заметил, когда успел остыть.

— Д-да я чё, я ничё…

— Знаю. — Я улыбнулся. Всё вернулось на место так же быстро, как ушло. — Ты рукав дёргаешь. Локоть застудил?

— Ноет к вечеру.

— Заходи завтра после восьми, дам мазь. За просто так.

Вниз я спускался, прикидывая, что угроза с именем и биографией превращается в задачу, а задачи я решаю в порядке очереди. А занимало меня, честно сознаюсь, совсем другое. Чем в общаге обеззараживать посуду, если спирта у меня полпузырька.

У крыльца меня перехватила Полина.

— Двести седьмо-ой! Ты сегодня свободен, я проверяла!

— У кого проверяла?

— По плану!

Возражать нечего, тем более что с октября она ураганила вполсилы, звала за собой вместо того, чтобы тащить силой, и я, помня тот вечер в коридоре, соглашался охотнее прежнего. Мы перешли трамвайные пути и свернули в старый парк с липовыми аллеями. Ноябрь ободрал липы не до конца. Половина листвы держалась на ветках, а вторую я ворошил ботинками, так что шуршало на всю аллею.

Полина рассказывала про Машу, которая влюбилась, но пока не решила в кого, а я вставлял «ага» и «а он что», прикидывая заодно, выдержит ли аптечное стекло кипяток и где на этаже взять кастрюлю побольше. Навстречу нам старуха в берете тащила на поводке толстую таксу, а такса упиралась всеми четырьмя, считая прогулку насилием, но с её почками это было и понятно. Обошли мы их по краю аллеи, а дальше, на повороте, сторож в оранжевой жилетке запалил кучу листвы. Горелой прелью потянуло раньше, чем я разглядел самого сторожа, а дым пошёл низкий, белый, потёк по земле вдоль аллеи нам навстречу; в него мы и вошли.

Хлопнуло. Далеко, за деревьями, у детской площадки, сухо и коротко…

Кернмор. Дым дерёт горло, ладони у меня мокрые до запястья, лес срезан на высоте человеческого роста, белые расщепы торчат из точно такого же стелющегося дыма, где бредут люди с носилками и кто-то зовёт лекаря, срываясь на втором слоге!

— Целителя, целителя сюда, мать вашу!…

— Эй, ты чего?

Вполголоса, у самого плеча, будто