Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

в грамме твоего снадобья. Пробу засевают в чашку на питательную среду, ставят в тепло, на третьи сутки пересчитывают выросшее и решают, годится лекарство или его надо вылить. Для мазей, которые кладут на открытую рану, нормы строже всего.

Я перечитал абзац дважды и отложил методичку.

Итак, мазь я кладу на рассечённые брови и разбитые костяшки. Тару ополаскиваю под краном и сушу на подоконнике рядом с котом. Выходит, Лев Борисович ткнул меня носом ровно туда, куда следовало, а я ещё, помнится, обиделся.

Ну а дальше в журналах пошло объяснение, почему это важно, и вот тут меня слегка повело.

За два столетия практики я знал про гниение ровно одно: рана гниёт. Справляться я умел. Чистил силой, выжигал, вытягивал, и делал это лучше всех на линии. А почему она гниёт, не знал никто у нас, а если бы знал, весь мир принадлежал ему бы. Как минимум, мир целителей. Вопрос такой у нас даже не ставился, ведь гниение считалось свойством раны, вроде холода зимой. Холод же не отменишь магией простой…

Оказалось, у него есть причина. Живая и бесчисленная.

Мир кишит существами, которых не разглядеть глазом. Они живут в воде и в земле, на лезвии ножа и на моём собственном фартуке, лезут в любую щель в коже и жрут человека изнутри. Эти твари свели в могилу больше моих раненых, чем клинки всех четырёх войн!

А местные их разглядели без единой капли силы, через шлифованную стекляшку. Причём первым, если верить сноске, додумался до этого торговец сукном. Линза ему понадобилась, чтобы считать нити в ткани, он заглянул в каплю дождевой воды, обнаружил там движущуюся мелочь и добросовестно её зарисовал.

Я поднялся и заходил от стола до двери и обратно, потому что усидеть уже не мог. Серый проводил меня взглядом дежурного по этажу.

— Оно живое, — сказал я вслух, тихо, чтобы не разбудить Диму. — Двести с лишним лет, и оно всё это время было живое.

Я воевал с этим врагом всю свою долгую жизнь и не подозревал, что у него есть имя. Имён у него оказались сотни, его разложили по семействам, научились красить, чтобы лучше видеть под стеклом, и выращивать в чашке, как рассаду. Мои гнилые горячки, мой чумной год. За всем этим стояло живое, со строением и повадками…

Дальше меня пробрало по-настоящему, причём на скучной странице про историю вопроса.

Родильная горячка. Здесь женщины после родов умирали в больницах чаще, чем дома. Никто не понимал почему, пока один врач не заметил, что студенты идут в родильное отделение прямо из анатомического зала, и не велел им мыть руки в хлорной воде перед осмотром. Смертность упала в разы, а самого его подняли на смех, вытолкали из ремесла, и кончил он худо…

Журнал я закрыл и долго изучал потолок.

Эту горячку я видел много раз, и не только в родильных палатках. Приходила она на третьи-пятые сутки к тем, кого я накануне собрал по кускам и кем законно гордился. Я вычищал её силой, если успевал, терял тех, у кого зараза разошлась по крови, а потом стоял над носилками и думал, что богам виднее.

При этом я ходил от одного раненого к другому, обтирая руки о фартук.

Я повертел руки под лампой. Руки как руки: короткие ногти, костяшки в старых ссадинах, вымыты с мылом. Убрать их со света захотелось раньше, чем я додумал мысль до конца.

Мыл я их, разумеется, когда была вода, а воды на позициях не было почти никогда. И гордился, между прочим, тем, что работаю быстро, что у меня раненые не ждут очереди. Арифметика простая, и в ней я всю жизнь стоял вовсе не в той графе, в какой себя числил. Мёртвых этой мыслью не поднимешь, толку от неё ноль. Руки я теперь буду мыть перед каждым…

К третьему часу ночи я добрался до места, ради которого и стоило откапывать эту стопку.

Плесень. Обыкновенная зелёная, из тех, что заводится на забытом хлебе. Человек оставил чашку с посевом у окна и уехал отдыхать, а вернувшись, увидел, что вокруг случайно занесённого пятнышка твари передохли и осталось чистое кольцо, из которого потом выросли лекарства, убивающие заразу внутри живого тела и не трогающие само тело.

На этом абзаце я застрял надолго.

Такого я не умею и не умел никогда. Могу выжечь заразу там, куда дотянется рука и хватит резерва, а если она разошлась по крови, чистить приходится всю кровь разом, вместе с человеком, а такое выдерживают не всегда. Зато у них есть вещество, которое ходит по телу неделю, само находит чужое и рвёт ему стенку, а свои клетки не задевает.

А доконала меня арифметика. Дар есть у одного из тысячи, целитель моего уровня был штучным товаром, за который грызлись фронты. И всё равно было нас четверо на всю линию. А тут таблетка, стоит копейки, продаётся в аптеке на углу и работает одинаково в руках у кого угодно. Хоть у деревенской повитухи, хоть у мальчишки-санитара.

Я посидел с этим, представляя себе сумку таких таблеток под Кернмором, в третью зиму, когда носилки шли одни за другими…

Похожее со мной случалось в сентябре, когда я впервые открыл анатомию в телефоне и узнал, что у мышц, которые я всю жизнь сшивал на ощупь, есть названия. Тогда я только посмеялся, а сейчас смеяться не тянуло совсем. Мне показали инструмент, о каком я за две жизни не додумался спросить, а здесь им пользуется каждый второй…

Часа в четыре я выдрал из тетради лист и засел писать, потому что восторг восторгом, а работа стоит.

Кипятить посуду двадцать минут с момента закипания. Споры этим не возьмёшь, зато всё прочее ляжет. Тару менять на стекло с крышкой, никакой пюрешки. Спирт, чистая тряпица, отдельная ложка, руки перед каждой банкой. Мазь держать не больше месяца, а лучше делать мелкими партиями и чаще. Паспорта сырья я завёл ещё в октябре и носился с ними, как подмастерье с первым клеймом, а тару в расчёт не брал вовсе.

Внизу листа я приписал: травы. Их сушат у бабок на верандах, ссыпают в мешки из-под сахара, везут на рынок в тележке, а потом всё это ложится ко мне на стол и идёт людям на раны. Про это я думать пока не стал и честно себе в этом сознался. Зачем мне так морочиться, если есть магия? Так я, чёрт его