Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

Поэтому дальше пошёл эндотелий. Выстилка сосуда изнутри, толщиной в одну-единственную клетку, гладкая, живая, и от её состояния зависит, потечёт кровь ровно или начнёт цепляться и сворачиваться на каждой шероховатости. Я прошёл по крупным стволам, потом по мелкой сети в бёдрах и плечах, укрепляя стенку и выглаживая её изнутри. Заодно пустил новые капилляры в рабочие мышцы, раз уж воздуха к ним теперь пойдёт больше. На треть от того, что мог бы сделать, и ни на каплю больше. Лимит я знал и без интернета. У нас на такой самонадеянности сгорело в своё время достаточно народу, чтобы в Цитадели завели отдельный список.

Одиннадцать, восемь. Пальцы у меня подмёрзли, хотя батарея гудела в полуметре, так что я долго растирал ладони одна о другую, пока в них не вернулось тепло.

На остатках прогнал привычное: мышцы, кость, связки кистей. Это уже шло само, руками, как чистят оружие, думая о своём.

Шесть, пять.

Остановился я на пяти процентах, и поздновато. Порог я сам себе поставил на шести, ещё в те ночи, когда только начинал, потому что ниже кончается усталость и начинается то, откуда маги иногда не возвращаются… Сегодня стало пять, после чего меня зазнобило так, что застучали зубы, а внутри, под грудиной, встала знакомая выскобленная пустота, которую нечем заткнуть, кроме сна и сладкого.

Я потянулся к кровати за пледом, но ладонь проехала по голому одеялу…

Плед остался в двести пятой, лежал, надо думать, аккуратно сложенный на стуле, потому что как иначе? А владелица его в этот час, небось, спала здоровым сном человека с хорошим иммунитетом. А владелец сидел на полу с пятью процентами маны, трясся и завидовал собственной шерстяной тряпке…

Меня согнуло кашлем, сухим и дерущим, точно таким, каким на днях заходилась Ника у меня на пороге. Я кашлял в кулак, стараясь потише. Смешно мне было до невозможности. Лекарь, снявший чужой бронхит кружкой чая, сидит и лает в темноте, как старый пёс… Мёд стоял на тумбочке, в трёх шагах. Три шага я прикинул честно и отложил их на утро.

Когда в темноте скрипнула Димина кровать, я думал, он перевернётся и всё, но он приподнялся на локте. Разглядеть я сумел только силуэт да блеск глаз.

— Ты кашляешь, — сказал он.

— Есть немного.

Он помолчал, а я почти видел, как он обдумывает ситуацию со всей своей флегматичной обстоятельностью.

— Если умрёшь, комнату не освобождай, — выдал он наконец. — Такого соседа я нигде не найду больше.

Я хотел засмеяться и снова закашлялся.

— Догово… рились, — просипел я.

Дима кивнул темноте и лёг, а речи длиннее он за полтора месяца под одной крышей ни разу не выдавал. Честно скажу, я был тронут.

Я забрался на кровать и натянул на себя одеяло, тонкое, казённое, греющее примерно как батарея в этой общаге. Рыжий явился сразу, потоптался по мне, выбирая место поудобнее, и улёгся на грудь, тяжёлый и горячий. Завёл своё урчание, ровное, на одной ноте, мой персональный барабанщик. Я поймал себя на том, что подстраиваю под него дыхание.

Где-то там, под этим урчанием, в висках и в запястьях, толкался пульс, а вместе с ним шла работа, которую я сегодня завёл: через несколько суток кровь станет гуще и тяжелее. И сделал её такой я сам. Барабанщику хорошо: он-то до утра доживёт наверняка…

Глава 19

Пятый день у меня в голове ворочался чужой вопрос, просыпавшийся раньше меня. «Обсеменение на третьи сутки считали?» Не считал. Мазь я варю в железной кружке над лампой, посуду мою на общей кухне тем же, чем весь этаж моет тарелки, а храню всё это в баночках из-под пюрешки…с этим надо что-то будет делать, в идеале конечно же свою лабораторию, но куда мне пока…

Резерв после той ночи отрос до двадцати с лишним процентов, кашель ушёл сам, а кровь, которую я по науке загустил, вела себя прилично. Проверял дважды в день, как свежий шов. С этими проверками в голове я и дожёвывал на лестнице бутерброд, выданный в столовой взамен закончившихся котлет. Сосед выволакивал из дальней двери гладильную доску и намертво застрял с ней в проёме, а дальше, посреди коридора, ровно у меня на дороге, стояла наша староста.

Ждала она конкретно меня и не первую минуту. Спина прямая, блокнот прижат локтем к боку. Я коротко глянул глубже. Пульс под сотню, дыхание нарочно ровное, ладони влажные. Собралась сказать вслух то, чего говорить не собиралась ещё вчера.

— Денисов. У нас разговор.

— Доброе утро. У меня пара через двадцать минут.

— Я твоё расписание знаю лучше тебя.

Тут не поспоришь, хотя про плед, унесённый неделю назад в двести пятую, речь, конечно, не зашла. Я поставил сумку на пол и сделал лицо поскучнее. Совесть чиста, документы в порядке, взятки гладки.

— Ты врёшь же?

Сказано твёрдо, только к концу она повела интонацию вверх, отчего получился вопрос. Цепляло меня именно то, что шанс отпереться она мне давала, похоже, сознательно.

— Что? — Я моргнул, как человек, которого разбудили среди ночи вопросом про урожай проса. — Кому? В чём?

— Можешь не отпираться. Это всё видно.

Блокнот она развернула у меня перед носом. Колонки дат, почерк, где каждая буква стоит по стойке смирно. И она пошла зачитывать, как протокол на собрании:

— Опоздание в первый учебный день, объяснительной нет. Кот раз. Кот два. Фотография в соцсетях, где ты выносишь из корпуса третьего кота. Латынь на защите, которой ты нигде не учил, в домах для сирот нет таких курсов. Нормативы: за два месяца прогресс, какого не бывает. Синяки, сходящие за сутки. Чай. — Она глянула на меня поверх страницы. — Сорок семь записей, Денисов. Сорок. Семь. И это лишь то, что я накопала. А там явно больше.

Список на совесть, я бы и сам такой составил, разве что синяки поставил бы выше латыни. Только сорок семь пунктов не оспоришь. Тут осада, в лоб такую не снять.

— Ты… — выдавил я тихо, с запинкой, будто до меня только сейчас дошло. — Ты вела записи обо мне?..

Ника открыла рот, закрыла, открыла снова. Стальное и заготовленное, вроде «я фиксировала подозрительное поведение», читалось у неё на лице целиком, только выговорить она этого уже