Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

За окном к тому времени всё ещё стояла ноябрьская чернота, Дима заворочался, а спать мне оставалось часа полтора. Отдал я их добровольно.

К половине седьмого я собрал в пакет всё стекло, какое было в комнате, вместе с пюрешечным, потому что аптечные банки приедут не завтра, а мазь людям нужна сегодня, и пошёл вниз, к комендантше. В окошке у неё горела настольная лампа, за спиной на доске висели ключи по номерам комнат, а перед ней лежал раскрытый журнал выдачи с линейкой вместо закладки. Кастрюли выдаются под запись, поэтому она подняла к глазам очки на цепочке и смерила меня взглядом, который пробивает человека насквозь и стену за ним.

— Кастрюлю? Зачем.

— Банки прокипятить.

— Какие банки?

— Стеклянные, — ответил я честно.

Пауза вышла такая, что я успел прочитать саму комендантшу целиком. Давление в норме, желчный шалит, левое колено просит покоя лет пять как. Тридцать лет в этой общаге, четыре ректора, два ремонта, как рассказывают на этаже. Новых отмазок она, судя по лицу, давно не слышала.

— Из-под каши. Вернёшь мытой.

Полчаса я простоял на общей кухне над булькающей кастрюлей, вылавливая банки щипцами и выставляя их вверх дном на чистое полотенце. На соседней конфорке чей-то чайник свистел минуты три, пока за ним не прибежали в тапках. А присматривали за мной исправно, комендантша заглядывала трижды и на третий раз выросла в проёме, скрестила руки и смотрела, как великий магистр целительства, гроза Северного фронта, гоняет в кипятке стеклянную тару.

— Двадцать минут, — сообщил я ей зачем-то. — С момента закипания.

— Мгм.

И ушла вниз, откуда через минуту громыхнуло на всю общагу: «Михалыч! Первый этаж! Кран течёт!»

Банки я вынес наверх и выставил рядком на подоконник, а серый обнюхал крайнюю и остался ею не удовлетворён.

Медная заготовка лежала там же, где я её вчера бросил, гладкая, ещё не тронутая резцом. Обезболивание я режу с октября, руку набил, криминал берёт их не глядя, только дело это, если по-честному, нехитрое.

А полевую вязь регенерации я в этом мире ещё ни разу не резал. Работы там на несколько вечеров, и стежка мимо она не простит.

Я подхватил резец и попробовал пальцем кромку. Ровная, холодная, ни царапины, и начать хотелось прямо сейчас, хотя до первой пары оставалось всего ничего.

— Ладно, — пообещал я заготовке. — Вечером попробуем посложнее…

Глава 20

Дверь за Костей хлопнула так, что в стойке качнулись и стукнулись друг о друга рукояти мечей. Ушёл последний из ребят, так что в подвале нас осталось двое.

Уходить я не стал. Руководитель выставил на середину зала ведро, выловил тряпку, отжал её в кулаке и взялся за маски. Двенадцать штук, добрая половина чинена по три раза. Сетку снаружи, подкладку изнутри, потом маска на стойку решёткой вниз. Взяв себе такую же тряпку, я зашёл с другого края. Делать мне здесь было уже нечего, просто на улице с обеда валил мокрый снег и лезть под него не тянуло.

Работали мы молча, а я поглядывал на него поверх маски. Бритую голову заливало светом ламп, шрам поперёк скулы белел каждый раз, когда он двигал челюстью, а секундомер на шнурке болтался и стукал его по животу при каждом наклоне; снимать эту штуку он, по-моему, разучился давным-давно.

— Королёв больше не придёт, — обронил он куда-то в маску. — Отец в понедельник документы забрал.

— Слышал.

Маску мажора, новую, с мягким затыльником и вышитой на нём фамилией, он протёр ровно так же, как остальные, и поставил в общий ряд между двумя латаными. К этой теме мы больше не возвращались.

Минута, вторая. В углу капало из-под батареи в подставленную банку, а сверху, из спортзала, сквозь потолок глухо бухал мяч.

— Не знаю, что ты делаешь… — проворчал он, не поднимая головы. — Кто тебя учил, тоже не знаю. Знаю уже говорил, но ты дослушав.

Тряпка шлёпнулась в ведро.

— Ты, парень, не останавливайся. Слишком у тебя большой потенциал. Не дай другим отвлечь тебя с Пути твоего.

Я так и замер с тряпкой на полпути.

Слов у него ушло меньше, чем на разбор одного укола. Мне в прошлой жизни вешали на грудь серебро, меня благодарили перед строем, один раз благодарил бог, который помер у меня на руках через полгода, так что засчитывать это как-то неловко. А тут подвал, ведро, мокрая тряпка и мужик, который просит не бросать… причем про путь он сказал как-то так, глубоко что-ли?..

— Не собираюсь, — сказал я.

Он кивнул, будто вычеркнул пункт из списка. Потом побрёл гасить лампы над дальней дорожкой.

До общаги я дотащился весь облепленный снегом, оттаял в коридоре у батареи, оставив под собой лужу. А дальше неделя покатилась ровно, по кругу. И было в этом, честно скажу, удовольствие.

Утро начиналось с котов. Я спускался с пакетом на крыльцо, где они меня уже караулили, рассевшись по ступеням и перилам, семь штук, ровно семь с середины октября. Пока они разбирали своё, я осматривал их по очереди.

— Рыжий здоров, — объявлял я крыльцу. — Полосатый здоров. Чёрный — блоха. Все свободны.

Блоху с чёрного я снимал руками, потому что этот балбес в белых носочках лез знакомиться первым и тащил на манишке всё, что цеплял во дворе. Серому полосатому, старику с белым пятном на груди, доставалась добавка и щепоть силы в суставы, по чуть-чуть, чтобы держался. Дымчатый ветеран без половины левого уха жрал, развернувшись мордой к улице. Сторожил за всех, пока остальные сидели к миру спиной. За всех же уминал и Шпрота, только толку с этого не было никакого, потому что тощим он оставался при любой добавке, а я не мало их подкармливал, лопатки так и торчали двумя углами. Младший рыжий путался под ногами у всех, а белый, домашний и чистый, дожидался, пока освободится место. Ел последним, аккуратно, будто из фарфора.

В столовой Полина махала мне обеими руками через головы очереди у раздачи. В тот четверг она встретила меня так, что обернулись два стола, а у окна девчонка выронила вилку.

— Сегодня котлеты! — выпалила она, едва я поставил поднос. — КОТЛЕТЫ, Сава! Я тебе в первый день говорила? Говорила. Я не врала!

— Никогда не