Маг-целитель в... обычном мире?! - Даниэль Волков

И вот тут я замолчал.

Готовил я это в железной кружке над настольной лампой, посуду мыл на общей кухне тем же, чем мыл её весь второй этаж, а хранил в баночках из-под пюрешки, которые Гиря носил во внутреннем кармане куртки. Мазь у меня уходила на разбитые костяшки, на рассечённые брови, на ссадины, которые перед этим вытирали тряпкой из ведра, и работала она честно, потому что внутри у неё сидела капля меня. А по местным меркам я развёл в общежитии кустарное производство и мазал этим открытые раны.

Ни одна зараза в моих банках, положим, не заводилась, я бы её почуял на второй день. Только я-то это знал, а сказать вслух не мог, и выходило, что ответить мне нечем совершенно.

— Не считал, — признался я.

— Не считали, — повторил он без всякого злорадства, просто отмечая. — Вот с этого и начнёте. Микробиология, юноша, у нас та самая скучная глава, которую все пролистывают, а потом лечат людей от того, что сами же им и намазали.

Раздел этот, между прочим, куратор велел мне добавить ещё в начале модуля, вместе с методичкой и стопкой журналов весом в два кирпича… Всё три я задвинул в дальний угол стола, под травы, и с тех пор ни разу не открыл.

Куратор за моей спиной завозился и засопел, так что терпеть его пришлось секунд десять.

— Я говорил! — Он ткнул пальцем в распечатку через моё плечо. — Лев Борисович, я вам говорил! А вы: студенческая работа, студенческая работа…

За окном во дворе загремели ящиками, я успел увидеть край фургона под разгрузкой. Медик подождал, пока грохот стихнет.

— В следующем модуле у нас практика при клинике, — сообщил он. — Две недели, по три дня. Могу вписать. Интересует?

Великий магистр целительства, человек, у которого за спиной два столетия практики, четыре войны и один чумной год, идёт на стажировку в поликлинику. Карьера, что тут скажешь, пошла в гору…

А вслух я ответил не сразу ещё и потому, что меня вправду проняло. У них тут есть прибор, который считает клетки в капле крови, поштучно. У них есть шкаф с картонными папками, где на каждого человека заведена его собственная история. По этим папкам видно, что делается с человеком за десять лет, а мне всю мою долгую жизнь доставалось гадать по трём случаям. Я лечил вслепую, на ощупь, гордясь тем, что попадаю чаще, чем промахиваюсь, а они, безо всякой силы, разобрали живое тело на детали, пронумеровали и записали…

— Интересно, — сказал я. — Очень.

— Вот и славно. — Он черкнул фамилию на уголке распечатки и подчеркнул. — Приходите в белом халате и без гонора. Гонор на практике проходит у всех на третий день, у вас, надеюсь, быстрее.

Я пообещал, что гонора не будет, и вышел во двор с курткой всё ещё в руке. Стажировка эта давала мне пропуск туда, где стоят микроскопы и лежат чужие истории болезней, а за такой пропуск я бы ещё и приплатил. Давление бабушкам я бы и бесплатно померил…но не это важно.

Бой на складе не выходил у меня из головы четвёртый день.

Техника меня тогда и вытащила, на последней мане. А вот мясо, в котором она сидела, к третьему раунду поплыло: руки потяжелели, дыхание сбилось, по краям зрения поползла серость. Раньше я списывал такое на общую немощь доставшегося мне тела и латал мышцы да кости, как латают телегу. Только телега тут была ни при чём. Мышце, чтобы работать, нужен воздух, а воздух ей приносит кровь, и если крови нечем его нести, ты хоть камнями обрастай, а сдохнешь на третьей минуте…

Кислород. Эх-х… вот где у меня было слабое место, а я полтора месяца строил стены и не проверил колодец!

Вечером я сел на пол, спиной к кровати, полез в телефон. Википедия, эта дармовая библиотека для всех подряд, в которой лежит больше, чем в хранилище Серебряной Цитадели, повела меня по ссылкам, как за руку: эритроциты, гемоглобин, гематокрит, а оттуда к спортивным делам, к тому, сколько воздуха человек способен пропустить через себя за минуту. Читал я часа два, пока экран не начал двоиться.

Эритропоэтин, гормон, который выбрасывают почки, когда чуют, что кислорода в крови мало. По этому сигналу костный мозг начинает клепать красные клетки быстрее обычного. Спортсмены колют его шприцем и попадаются на допинге, а я мог сделать то же самое изнутри, одной силой.

Допинг для самого себя, и никаких тебе шприцев.

Дима уснул в половине первого, буркнув что-то себе под нос вместо «спокойной ночи», и скоро дыхание у него выровнялось и стало глубоким. Под это дело рыжий занял мою подушку и растёкся по ней, не спросив, а серый с белым пятном на груди засел на подоконнике сторожить двор. Я сидел на полу, слушал, как в стене гудят трубы, и раскладывал по местам двадцать два процента резерва, всё, что у меня было.

Начал я с почек, потому что браться надо там, где сидит дозорный. Нашёл те клетки, что меряют в крови воздух, и мягко сдвинул им порог: считайте, дорогие, что кислорода у нас меньше, чем есть. Сигнал они дали сами, свой собственный, честный. По всему телу покатилась команда, которую мне не пришлось подделывать. Двадцать два, восемнадцать.

Дальше был костный мозг, то есть грудина, крылья таза, рёбра, головки бедренных костей, круглосуточная кузница, о которой её хозяин обычно даже не подозревает. Я входил в неё осторожно, впервые, как в чужую мастерскую, где всё расставлено не по-твоему. Подтолкнул созревание, подогнал материал, придержал ветку, которая гонит заготовки не в ту сторону. Работа шла медленно и туго, потому что клетке положено дозревать несколько суток, а торопить её можно ровно настолько, насколько она это стерпит. Между делом отметил себе: завтра купить печёнки и гречки. Кузнице нужно железо, а железо по телу таскают как раз красные клетки. Иначе она будет стучать вхолостую.

Восемнадцать, четырнадцать, одиннадцать.

И тут начиналось то, ради чего я и просидел эти два часа в телефоне. Кровь, в которой стало больше клеток, делается гуще, а значит, тяжелее для сердца и опаснее для мелких сосудов, потому что густая охотно сбивается в комок. А комок, дошедший до лёгкого или до мозга, заканчивает разговор. У них в восьмидесятых на этом умирали велогонщики, ложились спать здоровыми и