Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов

что ты готовишь для советских солдат в Афганистане. Я знаю, что они работают. Не все об этом говорят, но до нас доходят сведения. У нас на Кубе тоже есть армия. Не такая большая, как у вас, но она есть. И у неё есть проблемы. Жара, тропические болезни, раны, которые долго не заживают. Ты понимаешь, о чём я? И у нас, как и у любой другой страны, есть отдельные элитные части.

Я кивнул.

— Хочу понять, можешь ли ты готовить снадобья для наших людей и какие. Для нашей армии. Не много. Для лучших. Но регулярно.

Я помолчал, глядя на него. Рауль не давил — он спрашивал, но так, что отказ прозвучал бы как-то не по-мужски. Впрочем, я и не собирался отказывать. Дело было в другом.

— Могу, — сказал я. — Но снадобья — это не консервы. Их нельзя приготовить впрок на год. Они требуют трав, времени и… особого состояния.

— Травы у вас не те, — вмешалась Таня, и я мысленно поблагодарил её. — У вас тоже какие-то растут, но не те, которые мы знаем.

— И что же делать? — Рауль перевёл взгляд на неё.

— Есть два пути, — сказал я. — Первый: я готовлю концентраты и время от времени присылаю их с диппочтой. Это возможно, но сложно и дорого. Второй: кто-то из ваших людей учится у меня. Не всему, что я умею, но основам. Тогда он сможет готовить простые снадобья на месте, из местных трав. А я буду присылать только то, что невозможно сделать здесь. И вы снабдите нас зёрнами и саженцами ваших растений.

Рауль задумался. Переводчица замерла, боясь пропустить слово.

— Ученик, — произнёс он наконец. — Это интересно. И кто бы это мог быть?

— Врач. Военный врач. Тот, кто уже умеет лечить, но не боится учиться заново. И он должен быть не из тех, кто боится начальства. Мне нужен смелый человек, который не бросит дело на полпути.

— Я подумаю, — Рауль кивнул. — А пока — по рукам?

Он протянул ладонь. Я пожал её, чувствуя шершавую, крепкую хватку. Где-то рядом тихо щёлкнул фотоаппарат — то ли охрана, то ли кто-то из обслуги. Я не стал оборачиваться.

— По рукам, — ответил я.

Дальше обед пошёл живее. Рауль расспрашивал про Афганистан, про то, как я выживаю в тайге, про медведей и про Воланда. Таня поддерживала беседу, и я видел, что она расслабилась — всё-таки военный министр оказался не таким уж грозным, когда разбирал руками креветок и смеялся над байками про сибирских комаров.

На прощанье Рауль проводил нас до машины и вдруг сказал — уже без переводчицы, на ломаном русском:

— Ты, Александро, береги себя. Такие, как ты, нужны не только Кубе.

Я кивнул, не зная, что ответить. И только в машине, когда мы выехали за ворота, Таня тихо спросила:

— Саш, а ты понимаешь, во что ввязываешься?

— Пока нет, — честно признался я. — Но, кажется, обратной дороги уже нет.

Она вздохнула и сжала мою руку. Море за окном блестело, как расплавленное серебро, а я подумал, что где-то там, на другом конце земли, мой Дуб наверняка уже знает: его хозяин опять сдуру влез в рискованную игру. И, кажется, ему это не нравится.

* * *

Оставшиеся дни отпуска мы провели тихо и благостно.

Филарет лишь трижды ко мне обращался, собирая каждый раз по два — три пациента.

И пусть с лечениями проблем особых не было, то вот с оплатой за них были, и серьёзные. Лишние песо нужно куда-то девать. Мы с женой ещё свои, обменянные на рубли, и полученные, как командировочные не потратили, а тут опять привалило.

Так что повёз нас в очередной раз наш «друг» Лоуренс, в посёлок добытчиков жемчуга.

Каюсь, ничего умного я не придумал и пошёл по проторённому пути — перевёл песо в жемчуг. На этот раз, относительно скромный и почти бюджетный. Выбирал золотую середину — чтобы и выглядел достойно и в глаза, как предмет роскоши, не бросался. Таня помогала.

Кстати, на его машине я за рулём прокатился, и признаюсь, был разочарован. Да, разгоняется она явно быстрей Нивы и даже ВАЗа Мамина, но скорость не чувствуется. Впрочем, больше «сотки» я не поехал. Армандо сразу предупредил, что резина оставляет желать лучшего и не раз проходила ремонт. Такая информация, знаете ли, сдерживает порывы и желание погонять.

Последний день на Кубе вышел тягучим, как тростниковая патока.

Мы проснулись поздно, позавтракали на лоджии, глядя, как океан лениво накатывает на берег, а потом долго и неспеша собирали вещи. Таня складывала платья и ракушки, я перебирал сувениры, прикидывая, что взять с собой, а что оставить в Кармане до лучших времён. Жемчуг уже лежал в самом надёжном месте, в Пространственном Кармане, упакованный в мягкую ткань, и я старался не думать о том, сколько он стоит.

Под вечер мы вышли на Малекон. Ветер, как и в первый день, тянул с океана, тёплый, солёный, пахнущий водорослями и рыбой. Таня шла рядом, держа меня под руку, и молчала. Я тоже не спешил нарушать тишину — она была из тех, что дороже любых слов.

— Армандо звал попрощаться, — вспомнил я. — Сказал, что будет ждать у своего «Шевроле» возле кафе.

— Пойдём, — кивнула она. — Я ему колечко хочу отдать. То, с бирюзой. Пусть племяннице своей передаст, он про неё рассказывал.

Лоуренс и правда стоял у машины — как всегда, в своей светлой рубашке, с улыбкой до ушей. Завидев нас, он распахнул объятия и затараторил по-испански, мешая в кучу благодарности, пожелания и приглашения. Я понимал через слово, но в целом выходило, что мы теперь его русские друзья навеки.

— Приезжайте ещё, — сказал он уже по-русски, когда Таня вручила ему подарок. — Белый песок и мой «Шевроле» будут вас ждать. И рыба тоже.

— Рыба пусть подрастёт, — улыбнулся я. — А мы вернёмся.

Он обнял меня, хлопнул по плечу, а Таню поцеловал в щёку — по-кубински, шумно, но с достоинством. Потом залез в свой дредноут, дважды просигналил и уехал, оставив нас стоять у парапета.

Мы ещё немного побродили по набережной. Солнце садилось медленно, окрашивая дома в медовый свет. В окнах зажигались огни, откуда-то снова звучала гитара, и пахло жареной кукурузой.

— Саш, — Таня остановилась и посмотрела