Лучший травник СССР 3 - Сергей Александрович Богдашов

К Тане я вернулся в гостиницу уже затемно. Она сидела на кровати, листала журнал и что-то мурлыкала себе под нос. Увидев меня, отложила журнал и улыбнулась.

— Ну что, засветился?

— Есть немного, — я сел рядом и показал фотографии.

Она долго рассматривала их, потом отобрала ту, где мы с Фиделем жмём руки.

— Эту — в рамку, — решила она. — Дома повесим. В бане.

— В бане? — я рассмеялся. — Там и так висит портрет медведя, которого я не убивал.

— Значит, рядом. Пусть все знают, что мой мужик не только медведя, но и Фиделя не испугался.

Я обнял её, и на душе стало легче. Всё-таки какие бы игры ни велись наверху, пока у меня есть она, есть Воланд и есть тайга, я не пропаду. Остальное — суета.

Глава 23

Система

Я ел обычные беляши, запивая их ещё тёплым молоком, и на душе было неприлично хорошо.

Беляши — это вам не тот эрзац, который мы везли на Кубу, чтобы сотрудники посольства лишний раз про Родину вспомнили. А после обеда жёны пообещали сесть и пельменей налепить.

От такой заботы у нас с Василием даже глаза повлажнели, грозя выкатить скупую мужскую слезу.

Понятное дело — от насыщенного лукового духа, который якобы до сих пор витает на кухне, но его только мужчины ощущают. Короче, расчувствовались мы что-то на сытый желудок.

Я лежал у себя в мастерской на тюфяке с сеном, закинув руки за голову и прикрыв себя тулупом. Сено пахло летом, хотя на дворе ещё только-только начинало теплеть. Внизу, у бани, возился Василий, что-то бурчал про козла, которого Лена привезла на день раньше, чем обещала. Воланд лежал рядом, положив морду мне на живот, и время от времени вздыхал — то ли от сытости, то ли от сочувствия.

— Ратибор, — позвал я лениво, — А тебе не кажется, что мы с тобой в последнее время мало ругаемся?

— «Тебе заняться нечем?» — отозвался он ворчливо. — «Я, между прочим, перебираю в памяти рецепты. Ты привёз с Кубы семена, о которых я даже не слышал. Мне-то как раз есть чем заняться».

— Вот и я про то. Ты — рецепты, я — про пациентов. А всё остальное как-то мимо. Но чувствую, я что-то упускаю.

— «Не упускаешь. Просто вырос. И теперь не можешь понять, куда себя деть».

Я усмехнулся. Вот умеет он — садануть матку-правду не в бровь, а в глаз.

— Может, и так. Только я не понимаю, кем мне теперь быть. Травником? Так я им и остался. Целителем? Да вроде стал. Но не бросать же зелья.

— «А кто говорит бросать? — он помолчал. — Вот только ты путаешь. Травник и Целитель — не одно и то же, но они и не враждебны друг другу. Один лечит травами, другой — силой. А ты — и тем, и другим. Вопрос в том, что развивать дальше и в какой степени».

— Вот и я о том же. Что развивать? Посоветуй!

— «То, к чему душа лежит».

— Душа у меня к лесу лежит. К тишине. К Воланду. К Тане. А силу мне даёт земля, деревья, Сеть. Но на Кубе я понял, что и без всего этого могу. Выходит, не в лесе одном дело?

— «Получается так, вопрос лишь в уровне воздействия, — поправил меня наставник. — Твоя сила — она в тебе самом. Лес её хоть кормит, но не держит. И если ты хочешь идти в Целители, то лес станет для тебя не источником, а домом. А источником будешь уже ты сам».

— Звучит красиво. А как оно на деле будет выглядеть?

— «На деле тебе надо решить, что важнее: уметь приготовить зелье, которое вылечит десятерых, или самому вылечить одного, но так, как не сможет никто. Это разные пути. И расходятся они всё дальше, с каждым твоим шагом».

— А если совместить?

— «Совмещают те, кто не хочет выбирать. И в итоге не достигают вершин ни в том, ни в другом. Но, — он снова замолчал, — Был в моём мире один человек. Он готовил зелья из трав, которые сам же и выращивал, и лечил ими так, что к нему приезжали за сотни вёрст. И силу свою он вливал и в больного, и в снадобья. И его отвары творили чудеса».

— И что с ним стало?

— «Сгорел. Потому что силушку не рассчитал. Влил в зелья больше, чем мог выдержать сам и выгорел. Но это не значит, что его путь оказался неверный. Просто там, где соединяются две силы, нужно втрое больше ума, а он собрался приготовить снадобий на целую армию, и не абы каких, а по высшему уровню».

Я задумался. Идея вливать силу и в человека, и в снадобье, была мне очень близка. Я вообще-то так это делал — но понемногу, чисто интуитивно. Вот только чтобы осознанно, как Путь, не сподобился.

— То есть компромисс всё-таки возможен? — отошёл я от той лёгкой истомы и удовольствия от ничегонеделания.

Если что — это почти традиция. Помню, как отец чуть ли не каждый вечер так на диване с газетой в руках медитировал.

— «Возможен, если ты перестанешь метаться и начнёшь работать. Не просто лечить, не просто варить — а Объединять. Тогда и Травник не потеряется, и Целитель вырастет. Но учти: это самый тяжёлый путь. И самый долгий. С травами я помогу, а с целительством — твой ученик тебя подтянет».

— Ну, мне не привыкать, — я сел, потянулся. Похоже, труба зовёт. — У меня и в армии не самый лёгкий путь был. И сюда я шёл не по асфальту.

— «Вот и не ной тогда. А пока берись за дело. Сейчас семена кубинские лежат без движения, у тебя же теплица простаивает, а ещё Ирина с Маминым ждут, когда ты им новые техники покажешь. А ты на сене трутнем лежишь и ворон считаешь».

Я хохотнул и слез с лежанки. Воланд спрыгнул следом, недовольный, что его разбудили.

— Пойдём, пёс, — сказал я. — Будем меня к делу приучать. А то наставник совсем распоясался.

— «Я всё слышу», — донеслось в голове.

— Знаю, — ответил я вслух. —