На краю звездопада - Наталья Сергеевна Чернышева

Памяти подпитывают его своим огнём, чтобы не погас. Когда цветок гаснет, это означает, что родни у умершего больше не осталось. Некому придти, некому вспомнить, некому подпитать последний след ушедшего навсегда живым огнём…

Полину свернуло на пересказ истории любви живой девушки и одного такого призрака. А я сидела, слышала и не слушала, видела сквозь пространство ряды могильных плит и серебряное свечение над ними, слышала ночь, плакавшую голосами ночных птиц, и было мне жутко и сладко, как у любого, кто впервые прикасается к таинству смерти.

Хотелось замереть в тёмной комнате, в тишине и покое, и как следует обдумать услышанное. В мире есть смерть, это удивительно, любопытно и страшно. Я раньше никогда не задумывалась о смерти, она была где-то там, в развлекалках и новостных сводках. Но значимые взрослые в моей жизни не имели к ней никакого отношения даже и сейчас.

Доктор Дженкинс и доктор Хименес.

Анна Жановна.

Мама.

Сае.

Все они были живы и умирать не собирались, даже Сае, несмотря на то, что он бродил где-то по неизведанным пространствам. Но я же найду его! Обязательно найду. Он ведь не может умереть!

Когда Полина начала зевать и сказала, что у неё завтра с утра какие-то тесты, значит, сейчас нужно пойти поспать, я едва не закричала от радости. Сейчас меня оставят одну. Вот прямо сейчас!

«Сейчас» растянулось на почти час, но, в конце концов, Полина исчезла с моих глаз.

Как вкусна и удивительна тишина одиночества! Только тот, у кого её жестоко отняли, пусть даже на время, способен оценить момент её возвращения.

Я устроилась в кресле поудобнее и вызвала на экран информа сведения о некротипиках.

Нашла, кстати, на Госинформе дядю Эрна. С пустым бланком и пометкой «тайна личности». Я вспомнила глайдер, во внутренностях которого он копался, тихо бурча себе под нос что-то сердитое, должно быть, ругательства. Поднятую вверх панель его гаража и, насколько успел ухватить глаз, идеальный порядок внутри. Полки, полки, полки, с аккуратно расставленным и разложенным инструментом, с какими-то коробками, связками, чем-то ещё, техническим и отменно непонятным.

Он здесь не просто за гостями вроде меня присматривает, поняла я. Ещё он – механик, возможно – изобретатель… Вот только узнать его историю можно лишь у него самого. Мне казалось, что он не станет рассказывать, он же не Полина с её словесным недержанием… Интересно, это сознание умирающего перешло в сгусток некротической энергии или же сам этот сгусток однажды осознал себя? И кто помог ему окончательно стать обрести разум?

Загадки, загадки.

Я попыталась нарисовать дядю Эрна, по памяти. И ничего не вышло: на холсте отражался лишь ровный серебристый, с зеркальным отливом, след…

***

Ночью я проснулась, резко, рывком. Не сразу осознала, что я не дома. Не у себя на Аркадии, а в домовладении Жаровых, в гостях у Анны Жановны. Комната была меньше. На стенах дрожали отсветы уличных фонарей: я не затенила окно, когда ложилась спать, и вот результат: вместо спасительной темноты, в которой так легко спится, стоит оранжевый тревожный полумрак.

Ноги придавило чем-то увесистым. Я пошевелила ступнями: увесистое даже не подумало сбежать. Домашний питомец, должно быть. Кошка, скажем. Всем известно, что Старая Терра – родина кошек, собак и коней, распространённых сейчас по всем планетам, где живут представители Человечества.

Тогда я слегка приподнялась, чтобы посмотреть на кошку – судя по весу, всё-таки кошка. И едва не поседела от неожиданности. На ногах у меня устроилась вовсе не кошка, а крупная ящерица. С длинным хвостом!

Незваная гостья приподняла узкую треугольную голову и внимательно посмотрела на меня большими умными глазами с по-змеиному вертикальным зрачком. Она была очень красивой, как из детских сказок о драконах. Дракон и есть, только очень маленький. И горячий. Я осторожно вытянула из-под неё ноги. Ящерка вздохнула и свернулась в колечко, сунув голову себе под мышку.

– Надеюсь, ты не кусаешься, – предположила я.

Мне показалось, будто ящерка улыбнулась. Вот так, несмотря на то, что больше не смотрела на меня. Тогда я осторожно протянула руку и погладила её по спинке. Я ожидала встретить холодную чешую, но под пальцами неожиданно оказалась мягкая, горячая на ощупь, сухая кожа. Похоже, ящерка тоже генномодифицирована по «горячей» паранорме. Другим вне купольных городов замкнутого цикла с почти космической защитой просто не выжить.

Позже я узнала, что саламандры – так их здесь называли – давным-давно были выведены генетиками в качестве полезного против грызунов зверя. Адаптация кошек под суровый климат ледяного века шла туго, они долгое время оставались жителями тёплых городов, да и сейчас в поселениях их мало. А вот саламандра прижилась.

Я встала – деревянный пол приятно грел босые ступни – подошла к окну. Оно выходило на молодой еловый лесок. Лесок высадили на небольшом склоне, уходившем вниз, в глубокий овраг. Наверное, на дне его бежал ручеёк… А за оврагом поднимались зубчатой стеной ели постарше здешних. Там стоял самый настоящий лес, чащоба. А перед ним, там, где овраг поворачивал налево, разливалось характерное серебристое сияние… Очень далеко, на пределе видимости и совсем уже на пределе восприятия. Но оно было.

Кладбище жителей Отрадного, упокоившихся там за долгие семь веков, пролетевших над этим местом. Меня снова пронзило сложным чувством: я поняла, что обязательно должна побывать там, причём не откладывая.

Не знаю, чем я думала. Совершенно точно не головой! Я поспешила вниз – ящерка сонно проводила меня взглядом, недоумевая, куда глупой человеческой девушке понадобилось так спешно бежать поздней ночью. Торопливо оделась и вышла на улицу.

Щёки облило холодом. Весна, говорите? Да тут такая весна, как у нас, на Аркадии, зима! Впрочем, мороз не казался слишком уж сильным. Я свободно гуляла и при более низких температурах. «Горячая» паранорма – отличная защита от мороза.

За пределы поселения я вышла быстро. Никаких барьеров нигде никто не ставил, границы домовладений разделяли лишь живые изгороди из невысокого хвойного кустарника, его называли здесь можжевельником. Над ним стоял крепкий хвойный запах, и воздух слегка дрожал, принимая от модифицированного по «горячей» паранорме растения тепло.

Иногда и явной границы никакой не было, просто цветущий сад сменялся паутинкой дорожек, вьющихся между красиво оформленными диким камнем клумбами, за клумбами начиналось пустое, укрытое снегом пространство, сквозь которое шла всего одна тропинка из подогреваемого покрытия. За пустым полем снова начинались сады… И только там, где тёплые дорожки исчезали и начиналась белая дорога, укатанная грейдерами и глайдерами в ровную полосу, можно было