Первый секретарь - Григорий Ясинский

Шелепин опустил стекло. В машину потянуло прохладным воздухом, запахом нагретого за день асфальта. У перекрёстка нас обогнал мотоцикл, Саша проводил его взглядом и только потом продолжил:

— Ты своего добился. Теперь следи, чтобы Леонид не объяснил всё так, будто это ты нас вынудил. Он сегодня уже попробовал.

— Ты слышал, что он поручил мне при всех — встретить Хрущева. Все остальные заметно побаиваются ехать в аэропорт.

— Слышал. И подтвердить смогу. Только говорить придётся не о том, кто кому поручил встречать самолёт. Спросят, почему мы с тобой вместе решаем, кто будет Первым.

Он не произнёс фамилию Суслова ещё раз. Я сам подумал о ней.

— Поэтому ты должен сам предложить, как будешь работать, — сказал я. — Завтра. При тех, кто ещё может выбирать. Не ждать, пока мы снимем Никиту и тебе начнут объяснять, за что ты обязан расплатиться.

— Завтра и предложу. Ты приезжай к Алексею, мы с ним условились закончить текст. Там как раз будет о твоём Комитете.

— Что именно?

— Что незакрытая информация из него не должна принадлежать одному человеку. Ты вчера Алексею это обещал. Теперь давай напишем так, чтобы потом никто не стал уверять, будто мы не договорились.

Я согласился. Подозрение, что Саша уже умеет напоминать мне о собственных обещаниях, было неприятным и обнадёживающим одновременно.

Потом я пересел в свою машину и поехал домой, а потом сменного водителя отправил к Комитету дожидаться сотрудников из архива.

Глава 19

К утру на столе у меня лежала первая тонкая папка. В ней было больше ссылок, чем подлинников, и меньше сенсаций, чем хотелось человеку, который накануне решил страховаться от одного из самых опытных аппаратчиков страны.

Это как раз успокаивало. Тем более с высоты прошедших лет Михаил Андреевич выступал активным сторонником репрессий и незаконных арестов.

Сотрудник начал с Еврейского антифашистского комитета. Несколько копий партийной переписки, материалы позднейшего пересмотра дела, упоминание записки, которую требовалось поднять в полном виде. Я вернул ему первый вариант справки, там в одном месте формулировка позволяла понять, будто Суслов руководил следствием.

— Этого мы не знаем. Убирайте.

— Но политическое решение…

— Политическое решение и следствие — разные вещи. Если захотим спросить с него за первое, не надо дарить возможность отбиться вторым.

Следом появились материалы по Орджоникидзевскому краю за тридцать девятый — сороковой годы. Возражения против освобождения части осуждённых, требования новых арестов, фамилии, проходившие в переписке. По Карачаю нашли бумаги штаба партизанского движения и конфликт с Мудалифом Батчаевым. По депортации пока было больше ответственности аппарата, чем личной подписи Суслова, и я велел именно так все подобное обозначить.

Литву собирали отдельной стопкой. Бюро ЦК, обращения в Москву, выселения, борьба с подпольем. Сотрудник дважды пытался свести центральные решения и действия местного бюро в одну линию. Оба раза я заставил разделить.

— Если решение принималось в Москве, так и пишите. Мне нужен его участок работы, а не вся советская власть в одной папке.

По Литве Суслов был даже мягковат на словах, за что быстро получил партийное порицание. Раньше старательно зарабатывал авторитет беспощадного партийца, там уже решил проехаться именно на нем, но бдительные товарищи быстро вернули Михаила Андреевича в правильное русло арестов и депортаций.

«Учитывая, что литовцы лично перебили двести тысяч местных евреев за половину года, совсем невиновных там было мало. При том, что во всей Литве было оставлено всего восемь сотен гитлеровских солдат в качестве немецкого гарнизона. Именно так, вроде, написала какая-то литовская писательница, проведя независимое расследование», — вспоминаю я когда-то прочитанную статью.

Сорок девятый год оказался толще — материалы кампании против космополитизма, кадровые заключения, записки по вузам, рядом ГОСЕТ. И наконец Венгрия — собственные донесения Суслова из Будапешта, оценки, которые менялись вместе с обстановкой.

К середине дня папка уже выглядела не как наша попытка найти одно убийственное доказательство. Зато как карьера человека, которому много лет приходилось подписывать решения, за которые теперь можно было задавать неприятные вопросы. По некоторым фактам очень неприятные вопросы, ведь люди были уже расстреляны или осуждены на огромные сроки, после чего оказались оправданы или амнистированы.

Этого мне и требовалось. Хорошо видный кровавый след, про который Суслов и сам хорошо знает. Старается забыть, наверно, но быстро вспомнит, когда увидит официальные бумаги.

* * *

Наутро Косыгин встретил меня вопросом, почему именно к нему звонят за разрешением на приезд членов ЦК. Я ещё не успел сесть, Алексей Николаевич стоял у стола, держа телефонную записку.

— У меня спрашивают, действительно ли нужно приезжать, не сорвут ли они работу. Я объясняю, что не я их вызвал. Мне отвечают, вы ведь в курсе. Владимир Ефимович, кто решил, что я теперь должен подтверждать чужие приглашения?

— Кто-нибудь из наших перестраховывается. Назовите фамилии, я разберусь и попрошу больше не ссылаться на вас без разговора.

— Не надо просить за меня. Я сам скажу. Но вы хоть между собой условьтесь, что людям объяснять. Один едет на два дня, другой думает, что его вызвали отчитываться. Потом они все придут и будут обижаться, что их зачем-то обманули.

Из соседней комнаты появился Шелепин. Он уже слышал конец разговора и сказал, что часть приглашений идёт через Подгорного. Косыгин передал ему записку:

— Вот и позвоните Николаю. Я не против приезда, я против того, чтобы за меня давали ответы. Мы вчера про это говорили.

Саша не стал возражать. При нас попросил разыскать Подгорного, дождался и объяснил, в чём дело. Разговор вышел неприятным, ведь Николай Викторович полагал, что Косыгин мог бы просто подтвердить, раз уж всё согласовано. Саша отвечал ему спокойно, но от своего не отступил, заставив признать, что подобного договора не было.

Я слушал и понимал, как легко после победы мы будем ненавидеть друг друга по тем же самым причинам. Сейчас каждый хотел, чтобы ему помогли в организации заговора. Когда понадобится уступить право распоряжаться, удобнее будет вспомнить, что у нас коллективное руководство, а значит, его дело тоже касается всех.

Косыгин усадил нас за небольшой стол. На нём лежали несколько листов, исписанных Сашиным почерком. На одном месте Алексей Николаевич уже оставил длинную пометку поперёк строки.

— Вот это убираем, — сказал он. — «Повысить ответственность правительства». Я и сейчас за него отвечаю больше не куда. Напишите, что без решения правительства его текущие хозяйственные распоряжения не меняются. Если