Кадетка 73. На практике у маршалов - Тина Солнечная

— Он не хотел тебя обидеть, — сказал Алек тихо, без нажима. — Просто… у него свои границы. Свои стены.

— А я не просила его ломать их. Только впустить немного света. Или хотя бы меня… Иначе… Иначе зачем он пытается сблизиться со мной? Ради детей?

Мой голос дрогнул, но я не отводила взгляда от чашки.

— И он почти это сделал. Я почти поверила, что что-то выйдет. А потом снова закрылся. Как всегда.

Алек выдохнул.

— Это — «как всегда» у нас идёт в комплекте с погонами. Ты не представляешь, сколько всего мы носим на себе. Иногда кажется, что легче быть железным, чем живым.

— А ты?

Он приподнял бровь.

— Ты тоже предпочитаешь стены? Или умеешь быть… живым?

В уголке его губ мелькнула тень улыбки.

— Иногда. С правильными людьми. В правильное время. Когда есть шанс, что никто не разобьёт тебе сердце, пока ты позволил себе дышать.

Я подняла взгляд. Наши глаза встретились — и в этой тишине не было неловкости. Только понимание.

— Мне… так плохо одной, — призналась я. — Без Кайла.

— Ты не одна.

Его голос прозвучал почти серьёзно.

— И не будешь.

Он поднялся, подошёл ближе, подал мне плед — тот самый, с дивана. Я даже не заметила, когда он взял его.

— Сиди. Пей чай. Здесь тебе не надо быть сильной, — сказал он и вернулся на своё место.

Я укутавшись, сделала первый глоток. Напиток был терпким, с кислинкой и ароматом диких трав. Необычный. Но вкусный.

Алек сделал несколько глотков, поставил кружку на стол и вдруг посмотрел на меня чуть внимательнее, чем раньше.

— А что ты ему сказала?

Я моргнула.

— Что?

— Ну… перед тем как он вышел. Что такого ты спросила, что он среагировал вот так?

Я опустила взгляд, повертела в руках кружку, словно ища ответ на дне.

— Я спросила, почему на судне сразу два маршала. Какова настоящая цель вашей миссии.

Алек вздохнул, качнул головой.

— Ожидаемо.

— Что — ожидаемо?

Он пожал плечами.

— Для него миссия превыше всего. Всегда была. Или… почти всегда. Он может шутить, быть заботливым, даже открываться на полшага — но как только речь заходит о деле… Всё. Щёлк. Закрыт. Это его способ выживать. Держать всё под контролем. Он военный, не забывай.

Я горько усмехнулась.

— То есть… он снова думает, что я шпионка?

Алек смотрел на меня с лёгкой тенью грусти в глазах.

— Милая…

Он замолчал, словно выбирал слова, а потом всё же сказал прямо:

— Мы не можем быть уверены, что это не так. Даже сейчас.

Я замерла.

Он добавил мягче:

— Но нам бы очень, очень хочется в это верить.

Моё сердце болезненно сжалось. Я медленно поставила кружку, боясь, что руки задрожат.

— Значит, всё это… забота, разговоры, еда, смех — всё с прицелом на «а вдруг»?

— Нет, — тихо ответил он. — Всё это потому, что ты не такая. Или нам хочется верить, что не такая. Что под всем, что случилось… есть ты. Живая. Настоящая. Слишком настоящая, чтобы быть частью чьего-то плана.

Я отвернулась. В горле встал ком, и снова защипало в глазах, но я не позволила слезам вернуться.

— Мне нечего предоставить в доказательство. Я уже просто… есть, — я развела руками в отчаяньи. — Такая, какая есть.

Как мне чертовски хотелось к Кайлу. Моему нормальному, понимающему, заботливому Кайлу.

Алек долго молчал, а потом сказал:

— Это, может, и есть самое ценное.

Глава 33

Остаток дня тянулся бесконечно, как густой, вязкий туман, в котором каждое движение давалось с усилием, а мысли — будто шли сквозь воду. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча, готовая пролиться в любой момент, но не решающаяся — ни словами, ни действиями. Никто не кричал, никто не задавал лишних вопросов, и всё же каждый шаг, каждый взгляд, каждый звук в этом доме казался громче обычного, будто тишина только притворялась покоем, скрывая под собой бурю.

Дейн не вернулся, и я не спрашивала о нём.

Алек, кажется, понимал, что лучше оставить меня в покое, и молча приносил еду или просто проходил мимо, не требуя внимания. Я же чувствовала, что если ещё немного побуду без дела, без цели, без точек опоры — просто распадусь на части.

Я ушла в лабораторию. В не очень стерильный, слегка пыльный и не до конца настроенный уголок этого чужого дома, который по странному совпадению оказался единственным местом, где я чувствовала себя хоть немного настоящей. Там не было эмоций. Только цифры, реакции, параметры. Что-то, что можно измерить, записать, проанализировать.

Я включила приборы, вывела на панели текущие показатели, погрузилась в сверку данных и анализ формул, следила за реакциями, искала закономерности в уже известных мне изменениях организма.

Каждое движение было автоматичным, точным, почти ритуальным. Я не думала — я действовала. Мне нужно было чувствовать, что я контролирую хоть что-то в этом новом, зыбком мире. И какое-то время мне это удавалось.

Но потом, будто по внутреннему зову, я не удержалась.

Медленно подошла к одному из терминалов, набрала код, активировала дисплей. Сердце застучало тише, но тяжелее.

На экране всплыло изображение — не резкое, ещё не полное, почти призрачное.

Два крошечных силуэта, едва намеченных форм, почти ещё не людей, но уже не просто сгустки клеток. Два существа, притаившихся в глубине меня, как тайна, которую я не могу ни забыть, ни разгадать.

Я замерла.

Смотрела, затаив дыхание, словно от одного моего движения изображение могло исчезнуть.

Они были так малы, так хрупки, так неопределённы. У них ещё не было лиц, рук, взглядов. Но внутри меня они уже существовали.

Были.

Не важно, от кого.

Не важно, как всё произошло.

Я знала одно: я их уже любила.

Тихо, почти неслышно, я подошла ближе, прижала ладонь к холодному стеклу монитора, будто могла через это прикосновение передать им часть своей заботы, тепла, силы — хоть что-то из того, чего мне самой не хватало.

— Я уже вас люблю, — выдохнула я, почти беззвучно, не столько для них, сколько для себя.

Как клятву. Как признание.

Как точку отсчёта, с которой всё остальное вдруг стало менее важным.

И пусть всё остальное рушится. Пусть никто не верит. Пусть даже я сама не знаю, кем стану завтра.