Кадетка 73. На практике у маршалов - Тина Солнечная

Я не услышала шагов — он вошёл слишком тихо. Лишь лёгкий скрип двери заставил меня вздрогнуть, вынырнув из этого полусонного состояния, в котором я пребывала, глядя на экран. Я не обернулась. Только продолжала стоять, обхватив себя руками, будто хотела закрыть этот образ внутри, не дать ему рассыпаться.

Алек остановился рядом. Некоторое время он молчал, глядя на экран.

— Это… — его голос прозвучал мягко, почти благоговейно, — … настоящее чудо.

Я чуть повернула голову, уловив выражение его лица — нет ни иронии, ни настороженности. Только искреннее восхищение и что-то ещё, глубоко личное, почти святое.

— У нас на планете дети — это самое ценное, что только может быть, — сказал он после паузы, не отрывая взгляда от экранов. — Их ждут, ради них живут. Даже в семьях, где всё тяжело — ребёнок всегда выше ссор, выше политики, выше личных драм. Его появление — как знак, что жизнь продолжается. Что есть смысл.

Он усмехнулся, но в голосе была нежность.

— Когда я был маленький, старшие рассказывали, что каждый ребёнок приходит в этот мир с крошечной искоркой в сердце — частичкой неба, как они говорили. И только от взрослых зависит, погаснет она или разгорится в огонь. Это было… красиво. И страшно. Потому что, если ты взрослый, ты за неё отвечаешь.

Я посмотрела на изображение, на два почти неразличимых силуэта на экране. Мои. Такие крохотные, но уже живые. Уже — мои.

— Алек, — тихо сказала я, не поднимая взгляда, — пообещай мне кое-что.

Он повернулся ко мне всем телом, и даже не ответив, уже напрягся. Он почувствовал.

— Если я умру… — я сглотнула. — Нет, если не совсем умру… если останусь… только телом. Пустой. Если мой мозг… не выдержит, не вернётся… Если меня не будет, а они будут…

Я обернулась, ища в его взгляде не сочувствие, а понимание.

— Пообещай, что вы извлечёте их. Сохраните. Вырастите в капсулах. Дадите им шанс.

Алек вздрогнул едва заметно. Отвернулся на миг, как будто слова, которые я произнесла, были ножом по его собственным мыслям.

— Не говори так, — прошептал он. — Не сейчас. Не ты.

— А если не я — кто тогда? — Я шагнула ближе. — Я должна знать, что если всё пойдёт по худшему сценарию… они будут в безопасности. Что кто-то позаботится о моих малышах. Даст им жизнь.

— Не проси меня обещать такое, — он покачал головой. — Это значит… признать возможность, что мы тебя потеряем. Я не готов. И никто из нас не готов.

— Я не прошу. Я настаиваю, — в голосе дрожала сталь, даже если руки предательски слабели. — Это не про меня. Это про них. Про тех, кто ни в чём не виноват. Они уже здесь. Уже живут. И им нужно будет больше, чем, возможно, я смогу дать.

Алек стоял молча. Долго. И эта тишина говорила громче любых слов.

— Обещай, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он медленно кивнул. Один раз. Как удар сердца.

— Если дойдёт до этого… я сделаю всё, чтобы они выжили. Всё.

Я прикрыла глаза. Не облегчение — скорее, принятие. Мы оба знали, на что я его вынудила. И всё же… внутри что-то стало устойчивее. Тише.

— Спасибо, — сказала я, не открывая глаз.

Он не ответил. Просто остался рядом.

И это — было достаточно.

Глава 34

Вечером, когда в доме уже установилась тягучая, наполненная ожиданием тишина, дверь со скрипом отворилась, и я сразу поняла — вернулся Дейн.

Тот самый тяжёлый, знакомый шаг, будто весь мир давит на плечи, но он всё равно идёт вперёд. И ещё — лёгкое замедление на пороге, словно он не был уверен, стоит ли заходить.

Я услышала его голос не сразу. Он молча прошёл вглубь дома, что-то негромко сказал Алеку в коридоре. Обычное. Дежурное. Но интонация — как будто каждое слово ему приходилось проталкивать сквозь себя.

Я находилась в общей комнате, устроившись на диванчике с тонким пледом и старой книгой, которую едва могла читать — мысли всё равно уплывали. Когда он вошёл, я подняла взгляд.

Он тоже посмотрел на меня. Мгновение. Всего одно.

Этого хватило, чтобы я заметила: глаза у него усталые, но в них было что-то… не отпускающее. Что-то, что он очень старался спрятать.

— Привет, — сказала я первой, не зная, зачем вообще заговорила.

Он кивнул, прошёл мимо и остановился недалеко. Не сел. Просто стоял, будто готов был уйти в любую секунду.

— Как ты? — спросил он, голос ровный, почти слишком.

— Нормально, — я пожала плечами. — Работала немного. Смотрела анализы.

Он опять кивнул. Молчание повисло, неловкое, как чужой пиджак, не по размеру. Я хотела что-то сказать — что-то простое, лёгкое, чтобы разрушить это напряжение. Но не успела.

Он сделал шаг ближе. Потом ещё.

И замер.

Словно внутри него боролись два человека. Один — тот, кто хотел подойти, обнять, прижать, сказать всё, что не было сказано. А другой — маршал. Сдержанный, осторожный, отточенный страхами и привычкой держать дистанцию.

Он медленно поднял руку. Пальцы едва заметно дрогнули, будто тянулись к моей щеке, к волосам — но в последний момент он нахмурился, сжал кулак и отвёл руку обратно, словно обжёгся.

— Ты выглядишь уставшей, — произнёс он, не глядя мне в глаза. — Постарайся отдохнуть.

Я кивнула.

Он стоял, не двигаясь. И я поняла: он ушёл не потому, что хотел. А потому что не мог решиться остаться.

— Спокойной ночи, — сказала я тихо.

Он задержался на секунду дольше, чем нужно, а потом развернулся и вышел из комнаты.

И всё равно в воздухе остался след — его присутствия, его желания быть ближе, его страха сделать шаг.

Утро выдалось не по-весеннему резким. Холодный воздух пробирался даже сквозь плотно закрытые окна, будто мир снаружи тоже чувствовал, что спокойствие заканчивается.

Я проснулась рано, не потому что выспалась — просто не смогла больше лежать. Снился какой-то странный сон, и я не была уверена, было ли это прикосновение к щеке — реальностью или всего лишь тенью моего скрытого желания.

На кухне я застала Алека. Он стоял у окна, пил что-то из металлической кружки и смотрел в щель между занавесками, как солдат, который знает: