В небе 1941-го - Михаил Дорин

Я положил второй карандаш и приготовился объяснять задачу третьей группы.

— Группа блокирования, состоящая тоже из 4 самолётов. В отличие от остальных, эта четвёрка приходит на цель с запасом по высоте. Ориентировочно на 1500–2000 метров. Они не опускаются к земле. Как раз таки их задача будет связать боем подошедшие немецкие истребители.

Резников переглянулся с Зайцевым.

— Командир, предложение хорошее. Тем более что мы ничего не нарушаем, — сказал Коровин.

Командир нашего полка взглянул на Руднева, но тот только ухмыльнулся. Вот и думай, против особист или он просто не лезет в наши дела.

— Алексей Семёнович, есть ещё кое-что, — начал я.

— Так, Андрюша, заканчивай. Ты парень смышлёный, грамотный, но я уже себя неловко чувствую рядом с тобой, — остановил меня Батя.

Он посмотрел на меня и понял, что я не отстану.

— Ну, говори давай, — сдался Резников.

— Предлагаю, атаку сделать с «немецкого» тыла. Они ведь ждут атаки с востока от Вязьмы. А мы обойдём Духовщину и зайдём с запада. Как раз и их зенитчики потеряют время на поиск целей.

Резников нахмурился, но возражать против такого предложения не стал. Он взял фуражку и сильно натянул её на голову.

— Я вас услышал, лейтенант Михайлов. Готовимся к операции. Срок — 25 июля.

Следующий день продолжались вылеты на патрулирование переправы. Немецкие истребители по-прежнему продолжали вступать с нами в локальные схватки. Численный перевес был явно на их стороне, так что с трудом удавалось их отгонять от переправы. Как и прикрываемых ими «лаптёжников» Ju-87.

Поймать «Штуку», как ещё называли этот пикирующий бомбардировщик, было проблематично. Пикировал он быстро, так что бить его надо было только на выходе из манёвра. Но к этому времени он уже сбрасывал бомбу в районе переправы.

К обеду 24 июля я уже потерял счёт боевым вылетам. Заруливая на стоянку, я чувствовал только невероятную усталость и желание попить чего-нибудь холодного.

Когда винт остановился, я начал вылезать из кабины.

— Как аппарат, Николаич? — услышал я голос Акимовича.

Мой техник стоял рядом и держал в руках солдатскую фляжку.

— Нормально. Плюётся только, как верблюд. А в целом, ничего, — ответил я, выпив немного прохладной воды.

Я показал Степану Акимовичу, насколько сильно забрызгало маслом фонарь кабины. Старшина принял к сведению и быстро что-то записал себе в блокнот.

— Николаич, я тут погутарил с мужиками. Есть пару справных вариантов насчёт радиосвязи. Сегодня ночью займусь.

— Любо, Акимыч! — поблагодарил я своего механика на манер его диалекта.

Старшина дал мне полотенце, и я пошёл к рукомойнику. Сняв верхнюю часть комбинезона и гимнастёрку, я начал умываться. В это время со спины ко мне подошёл Вихров.

— Товарищ лейтенант… — начал он громко, но я его остановил.

— Подожди, Женя. Дай умыться.

Закончив с водными процедурами, я повернулся к своему подчинённому.

— Гутарь… говори в смысле, — сказал я.

Уже начинаю говорить на диалекте Акимовича. Так и казаком стану.

— Товарищ лейтенант, задание выполнил. При выполнении задания атаковал четыре «Юнкерса» и три… ой, два «Мессершмитта». Израсходовал весь боекомплект. Самолёт повреждений не имеет, — чётко доложил Вихров, вытягиваясь передо мной.

— То есть, выстрелил всё и никуда не попал?

— Да вроде попал, но ни один из немцев не упал, — развёл Женя руками.

— Понятно. Главное, что смогли отогнать, а «лаптёжники» бомбы сбросили далеко. Вообще, держишься в строю неплохо, но надо резче маневрировать. Вроде за мной идёшь, а как только я на боевой разворот иду, ты улетаешь куда-то вперёд. Чуть энергичнее работай органами управления.

— Да, товарищ командир. Я просто пока подумаю за вами, вы уже и манёвр завершаете.

— А потому что соображать быстрее надо, ферштейн?

— Да, — улыбнулся Вихров и я его отпустил.

Я начал вытираться, но Женя вновь подошёл ко мне.

— Товарищ командир, мне в санчасть надо. Что-то с зубом, — скривился Вихров.

— Иди, конечно. Булкина увидишь, позови, — сказал я, и Женя убежал.

Да ещё и перепрыгнул несколько ящиков, стоящих рядом. Странно, что с острой зубной болью и так подорвался.

Только я надел гимнастёрку, ко мне подошёл разносчик еды в белом фартуке.

Имя у парня было прям-таки как у настоящего одессита — Арсений Кац.

Он вынырнул из-за стойки шасси со своим огромным термосом. Его пилотка чудом держалась на самом затылке, а сами его глаза горели желанием меня накормить.

— Товарищ лейтенант, таки время обеда. Я вам…

— Сенька, спасибо. Но не хочу есть. Компотика налей и хватит, — перебил я бойца.

Пока Сеня что-то мне говорил о великолепном качестве сегодняшней гречки, я «приземлился» на брезент под крылом самолёта и стянул с себя сапоги. Устроившись поудобнее, я прислонился спиной к колесу шасси.

— Товарищ лейтенант, я вам имею мысль сказать, что вы выглядите, как моя тётя Роза, когда она выдаёт зарплату на заводе.

— Настолько плохо?

— Настолько невыносимо хорошо, что очень плохо. Вам просто необходимо отведать авиационных калорий из этого термоса, — показал Сеня на большой бак.

— Так, Сеня, а ну уйди, пока я тебе сам не показал направление, куда именно, — сказал Акимович, который как раз открывал капот двигателя.

— Ой, я вас умоляю, дядя Стёпа! Шо вы мне делаете нервы прямо с воздуха? Товарищ лейтенант просто ещё не видел этот натюрморт. Это ж не каша, а песня царя Соломона!

Он с грохотом опустил термос на сухую траву, сорвал крышку и сунул мне под нос исходящий паром котелок.

— Сеня, сказал же, что не хочу, — продолжил я сидеть неподвижно.

— Товарищ лейтенант, из моего глубокого уважения к вам, а оно у меня есть, не удивляйтесь…

Акимович посмеялся, услышав про уважение. Сеня, конечно, разряжал своим одесским говором атмосферу на аэродроме.

— Так вот, в эту дивную кашу повар двойную порцию тушёнки положил. Тушёнка, правда, сильно сопротивлялась. Очень хотела остаться на складе, но я её таки уговорил с помощью товарища Рубель. Сказал: «Там меня ждёт героический лейтенант Михайлов! Гроза стервятников Третьего Рейха».

Я невольно улыбнулся, чувствуя, как от неугомонной трескотни Каца понемногу отступает усталость.

— А ещё старший военфельдшер товарищ Рубель, теперь будет за вами следить. Поэтому, уважьте Андрей Николаевич, и попробуйте кашу.

Сенька замахал руками и протянул мне котелок с тушёнкой и ложкой.

— Ладно. Сон и питание — основа летания, — сказал я и взял у него котелок.

— Кушайте, товарищ лейтенант. За маму, за товарища Рубель и за товарища Сталина. И шоб ни одной крупинки на дне не осталось, а то товарищ Рубель лично доложит особисту, шо вы злостно