В небе 1941-го - Михаил Дорин

— Рубель, говоришь? А это вообще кто? Я этого человека никогда не видел.

— Личность интересная, на внешность тоже. Но очень сложный характер. Я бы побоялся быть врагом товарища Рубель.

Не прошло и минуты, как за спиной послышались шаги и… громкий женский голос.

— Красноармеец! Почему открыт термос? Вы нарушаете температурный режим.

Я повернулся и увидел, как к самолёту приблизилась девушка в военной форме с петлицами старшего военфельдшера.

Совсем маленькая и худенькая. На ней была новенькая гимнастёрка, перетянутая кожаным ремнём, подчёркивая талию. Лицо у неё было до того серьёзным и строгим, что не хватало только очков на кончике носа и учительской указки. А светлые волосы были затянуты в гульку.

— Так, что у нас здесь… Почему на земле сидим? Встаём и ваша фамилия, товарищ лейтенант, — спросила она у меня.

— Доктор, я кушаю. Хотите? — предложил я.

— Нет, не хочу. И почему я вас ни разу у меня не видела на осмотре, товарищ лейтенант? Встаньте, — повторила она.

— Товарищ доктор, Мессершмитт видели? Вот он полчаса назад пытался отнять у меня жизнь. Я ему не отдал. А вы тут пытаетесь отнять у меня законное время для отдыха и приёма пищи. У вас тем более не выйдет.

Девушка начала задыхаться от возмущения. Её щёки вспыхнули ярким румянцем, сделав её совсем девчонкой.

— Вы… вы… я доложу командиру полка, что вы нарушаете установленный порядок.

— Докладывайте, — миролюбиво кивнул я, зачерпывая очередную ложку.

Доктор посмотрела на меня испепеляющим взглядом и судорожно черкнула карандашом в своём блокноте.

— Вечером ко мне на осмотр. Приятного аппетита, — пожелала она мне и ушла.

— Какая суровая женщина! — восхищённо выдохнул Сенька, глядя ей вслед.

Глава 27

Четвёртый вылет за сегодняшний день подошёл к концу. Самолёт коснулся колёсами твёрдой поверхности лётного поля, и я начал тормозить.

В такие моменты начинает накатывать усталость, хотя ещё необходимо зарулить на стоянку без происшествий.

А вот в эфире продолжал давать подсказки дежурный по стартам. И это было отдельным видом «искусства».

— Подбирай! Ручку на себя! Да на хр… хорошо ж ты так приложил! — громко подсказывал он на посадке.

Я уже срулил с полосы и взглянул назад. По полосе фактически скакал один из лётчиков, пытаясь удержать свой Як-1 от капотирования.

— Высоко. Высоко подходишь, снижайся. Да ты каши что ли мало ел! Снижайся говорю! — подсказывал он ещё одному Яку, который к полосе подходил выше глиссады.

После этого я выключил радиостанцию и заруливал уже только под гул двигателя моего ЛаГГа. Акимович поруководил мной на заруливании и в установленном месте показал, чтобы я выключался.

Я сбросил газ, перекрыл пожарный кран и выключил зажигание. Винт прокрутился и постепенно замер на месте. Фонарь я открыл ещё на заруливании, так что мне было слышно, как потрескивает остывающий металл, даже несмотря на гул двигателей других самолётов.

Я стянул шлемофон и спрыгнул из кабины. Приземлившись на сухую траву, я почувствовал, насколько ноги после двух часов напряжения стали ватными. От фюзеляжа несло пороховой гарью и сладковатым запахом лака, который до сих пор не выветрился.

Старшина Степан Акимович стоял рядом с крылом, держа в руке железное ведро с водой.

— Ополоснуться? — спросил я.

— Ты ведь дюже вспотел, Николаич. Вот для смытия рабочих… жидкостей, — улыбнулся Донских.

Я положил на крыло шлемофон и снял с себя верх одежды, оставаясь с голым торсом. Акимович аккуратно полил на меня прохладную воду из ведра, которая на солнце слегка нагрелась. Ощущение непередаваемые! Как в речке искупался.

— Эх! Хорошо! — воскликнул я.

— Вытирайся, сынок, — сказал старшина и подал мне полотенце.

Пока я вытирался, Акимович с прищуром оглядывал самолёт. Посмотреть было на что. На фюзеляже красовалась одна большая и несколько маленьких пробоин. Так что работы у Степана Акимовича прибавилось.

— Дюже досталось, Николаич?

— Досталось, Акимыч, но терпимо. По мелочам, но самолёт сыпется. Зови моториста. Двигатель давай смотреть.

Старшина подошёл к носовой части и открыл капот. Он крикнул кому-то из техников, сидящих под деревьями.

Я вытер лицо, накинул полотенце на шею и подошёл к капоту.

— Во-первых, температурный режим. Свыше двух с половиной тысяч оборотов даю — вода и масло мгновенно к сотне ползут.

Моторист молча кивнул и пошёл за своим ящиком с инструментами.

Я наклонился под фюзеляж, указывая на туннель водорадиатора.

— Думаю, что заслонка радиатора до конца не открывается. Трос управления в кабине я на себя до упора тяну, а она только наполовину уходит. На боевом развороте греюсь до предела.

Акимович тоже присел на корточки, заглядывая в маслянистую темноту воздухозаборника. Он достал свой блокнот для записей и что-то в нём записал.

— Не сдюживает он нашей работы.

— А надо, чтобы сдюживал. Других самолётов у нас нет, — сказал я Акимовичу.

— Трошки остынет и сделаем. Завтра будет открывать настежь. Что ещё худо в машине?

Мы обошли самолёт и встали перед винтом. Я же показал на один из пулемётов в носовой части.

— Пушка ШВАК отработала чисто, правый пулемёт тоже. А левый половину ленты выплюнул и замолчал. Я трос перезарядки дёргал, аж руки сбил. Впечатление такое, что гильзу не выбросило.

Акимович достал из кармана комбинезона замасленную отвёртку и задумчиво почесал переносицу.

— Никак пылюку не терпит. Разберём, промоем керосином всё до винтика, нехай блестит. Если зуб экстрактора сломан, новый поставлю. У нас с подбитой машины в загашнике припрятан.

— Хорошо, — ответил я и сощурился от головной боли.

Давно так не болела. С того самого момента, как очнулся в теле предшественника. Может надышался газов в кабине? Там постоянно «выхлоп» после стрельбы.

— Ты чего такой, Николаич? — спросил старшина.

— Голова трещит. От жары может?

— Устал ты, командир. Вот у тебя и раскалывается голова.

Он заботливо, как настоящего коня, гладил ЛаГГ по деревянному борту. Любит Донских нашего «бойца». Кто бы что ни говорил, а у самолёта есть душа.

— Иди, командир, поешь да ложись спать.

Я благодарно кивнул, накинул на себя гимнастёрку и побрёл в сторону командного пункта.

Сделав несколько шагов, я остановился и начал массировать виски. И правда у меня чего-то под вечер голова разболелась.

Я расправил нательную рубашку и собирался её надеть, как меня отвлекли:

— Вот и вы! Теперь я вас пойма… ой! — выскочила из-за дерева товарищ Рубель.

Она шагнула мне наперерез, сжимая в руке свою медицинскую сумку. Только она набрала в грудь воздуха, как тут же осеклась.

Щёки девушки мгновенно покраснели. В 1941 году нравы были куда строже, но передо мной же доктор. Она эти голые мужские тела