Инсайдер - Виталий Богданов

В прежней жизни я видел, как перед съёмкой на стол выставляли чемоданы Max Factor и над одним лицом работали втроём. Советским девушкам хватало тонального крема, пудры, карандаша, туши и помады. Я представил, что моя напарница могла бы сделать с теми чемоданами, но она уже смотрела на бороду у меня в руках.

— Не поддаётся?

— Пока выясняем, кто кого.

Галя встала от трюмо и подошла.

— Дай сюда.

Она расправила марлю и кивнула на табурет.

— Садись.

Я сел перед зеркалом. Галя встала за спиной, провела тесёмку над ушами и собрала мои волосы на затылке, чтобы они не попали в узел.

— Так нормально?

— Нормально.

Она затянула чуть сильнее.

— А теперь?

— Тоже.

— Терпи. Ослабнет.

В зеркале было видно, как она хмурится, разбираясь с тесёмками. Я держал бороду снизу, чтобы вата не лезла в рот.

— Вчера мы так и не познакомились, — сказала она.

— Андрей.

— Галя.

Она улыбнулась мне в зеркале и снова занялась узлом.

— Первый раз?

— Настолько заметно?

— Ты бороду держишь двумя руками.

Я отпустил одну.

Галя поправила край у подбородка.

— Я третий год езжу. Ничего там страшного нет. Если забудешь, куда идти, посмотришь на меня.

— А если забуду посмотреть?

Её руки замерли.

— На меня?

Она произнесла это с таким видом, будто я сказал что-то непристойное. Потом наклонилась к самому уху. Горячее дыхание обдало кожу.

— Не забудешь, — выдохнула она. — А забудешь — я сама напомню.

Меня передёрнуло.

Галя выпрямилась и посмотрела на меня в зеркале с невинным удивлением, словно не понимала, что со мной случилось.

Потом она обошла табурет и присела передо мной, чтобы рассмотреть пластырь.

— Уже лучше.

Она осторожно коснулась кожи рядом с бровью.

— Болит?

— Не очень.

— Вчера сильнее было?

— Вчера я красивее был.

— Нет. Вчера ты был страшнее.

Галя открыла сумочку, достала тюбик тонального крема и выдавила немного на палец.

— Не двигайся.

Крем оказался холодным. Я дёрнулся, и её палец прошёл выше, почти по виску.

— Прости.

— Я сам.

Она придержала меня ладонью за щёку и растёрла крем вокруг пластыря. Делала это осторожно, короткими движениями. Я смотрел на неё снизу вверх. Галя заметила, но руку не убрала, пока не закончила.

Потом отошла на шаг.

— Всё равно видно.

— Значит, зря старалась?

Она снова приблизилась и чуть растёрла край.

— Не зря. Теперь не сразу.

В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь открылась, появилась Юля с папкой под мышкой.

Она посмотрела на Галю, на меня, на раскрытую сумочку.

— Громов, ты ещё здесь?

— А где мне быть?

— С тобой никогда не угадаешь.

Юля подошла, взялась за край бороды и слегка потянула.

— Держится?

— Пока да.

Галя поправила тесёмку у меня за ухом.

— Будет держаться.

Юля отпустила бороду.

— Хорошо. Через пять минут к автобусу. И не потеряй её, Громов. Она одна.

— Постараюсь.

Она уже повернулась к двери, но остановилась и посмотрела на мои руки. Я всё ещё держал край бороды.

— Волнуешься?

— Нет.

— Оно и видно.

Галя забрала вату из моих пальцев.

— Я его доведу.

— И чем быстрее, тем лучше.

Юля вышла, оставив дверь открытой.

Галя собрала и закрыла сумочку, надела перчатки и ещё раз посмотрела на меня.

— Готов?

— Не уверен.

— Пойдём, Дед Мороз.

В коридоре пожилой рабочий клуба передал мне деревянный посох, обмотанный серебряной бумагой. Показал, где держать, чтобы не расшатать проволочную верхушку, и ушёл к сцене.

Служебный автобус ждал у заднего входа. Внутри стояли короба с подарками, сложенный мешок и две связки бумажных снежинок. Юля села возле коробов и раскрыла папку. Галя устроилась рядом со мной, уложила посох поперёк наших коленей и по дороге объяснила только главное: сначала дети зовут Деда Мороза, потом Дед Мороз спрашивает, где Снегурочка.

— Значит, я выхожу один?

— Ненадолго.

— Ты меня только надолго с ними не бросай, я их остерегаюсь.

— Подойду.

Она поправила тесёмку у меня за ухом и придержала посох, когда автобус повернул.

Две ёлки проводили в детском саду при районном управлении торговли. Первая начиналась в половине пятого, вторая — через час.

Нас провели через кухонный коридор в маленькую комнату за музыкальным залом. За стеной двигали стулья, пианино брало одну и ту же ноту, дети переговаривались всё громче.

Галя расправила мне подол, поправила пояс и отступила.

— Повернись.

Я повернулся.

Она стряхнула вату с плеча и подвинула шапку чуть назад.

— Теперь не трогай.

— Что именно?

— Всё.

За дверью дети позвали первый раз. Получилось неровно: кто-то начал раньше, кто-то продолжал, когда остальные уже замолчали.

На втором зове мальчик в матроске перекричал всех.

Галя встала у двери.

— После третьего.

— А ты?

Из зала донеслось:

— Де-душ-ка Мо-роз!

Юля и Галя упёрлись мне между лопаток и втолкнули меня в зал.

— Пошёл, Громов.

Дверь открылась.

Я успел оглянуться на Галю, но она уже осталась за створкой.

В зале было жарко. Ёлка стояла посередине, игрушки висели не только на ветках, но и на нитках между ними. Вокруг собрались два ряда детей. Зайцы, снежинки, один волк, мальчик в матроске и девочка с короной, съехавшей почти на ухо.

Они смотрели на меня.

Я смотрел на них.

Вата полезла в рот. Я сглотнул.

— Здравствуйте…

Ответили не все.

Первая строчка из листка ещё держалась в голове. Вторая исчезла, пока я шёл от двери.

Воспитательница возле рояля подалась вперёд.

— Дедушка Мороз, ты один приехал? А где же твоя внучка?

— Внучка…

За дверью кто-то негромко постучал по дереву.

— Внучка по дороге задержалась. Позовём её?

Дети оживились.

— Сне-гу-роч-ка!

Несколько человек крикнули «Снегурка», кто-то начал позже остальных. Воспитательница подняла обе руки.

— Ещё раз, дружнее!

На третьем зове дверь открылась.

Галя вошла спокойно, будто именно столько её и полагалось ждать. Обошла ёлку, помахала детям и остановилась рядом со мной.

— Долго шла, — сказал я тихо.

— Дедушка далеко уехал.

Она повернулась к детям.

— Здравствуйте, ребята!

На этот раз ответили все.

Галя посмотрела на ёлку.

— А почему она у нас тёмная?

Я вспомнил про посох и поднял его. Серебряная верхушка повернулась к роялю.

— Ну-ка, ёлочка…

Ничего не произошло.

За занавесом зашептались.