Основатель - Тим Волков

нашего старосты Петра Иваныча, что на Базарной живёт, петух запел в полночь. И не просто так запел, а встал на забор, повернулся мордой на восток и прокричал три раза! А под утро, слышь, у него во дворе курица яйцо снесла… в кожуре! Как орех, — она прищёлкнула языком, — твёрдое, зеленоватое, и на нём буквы какие-то. Уж послали в город за священником, тот сказал, сжечь надо.

— Кого? Старосту?

— Петуха того! И курицу. А вчерась на ярмарке у Кунста народ собрался — поглядеть на «самобраную скатерть», какую мужик из-под Хабаровки привёз. Говорят, на ней узоры сами собой появляются, как её на солнце положить. Только не наша, бают, фабрика — китайская работа. Одна баба даже заплакала, когда узор увидала. Говорит, ей покойный муж приснился в тех узорах. А мужик тот — сам не местный, сказывал, что иконы такие же продавал. Токмо их в губернии не жалуют.

— Так-так…

— А ещё у нас людишки беглые объявились! Из каторги сбежали, из-за Благовещенска. Слышала я, верст пятьдесят отсюда тюрьма была, да там охранники их не доглядели — вот они и ушли. В тайгу, бают, подались. Ищут их, да не найдут. Говорят, они людей ели. В тайге еды нет, вот они и… Хорошо, ежели ушли куда подальше, а то ведь, страсти, ворвутся, ограбят, убьют…

А вот и извозчик. Я учтиво поклонился болтливой старушке и скорее запрыгнул в повозку и поехал к дому Лизы. Сердце колотилось, как в юности, и я мысленно ругал себя за эту мальчишескую взволнованность. В конце концов, я уже не мальчишка, у меня прииск, люди, дела. Но когда извозчик остановился у знакомого двухэтажного особняка на Губернской, я понял, что все эти доводы — чушь.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Дверь открылась почти сразу — будто меня ждали.

— Александр Андреевич! — Лиза стояла в дверях, и при виде её у меня перехватило дыхание.

Она была в лёгком платье цвета слоновой кости, с кружевным воротником, её волосы, тёмные с рыжеватым отливом, были уложены в простую, но изящную причёску. Она улыбалась, но я видел, что глаза её немного встревожены.

— Здравствуйте, Елизавета Петровна, — я шагнул вперёд и, не удержавшись, взял её руки в свои.

— Здравствуйте, Александр Андреевич, — она сжала мои пальцы, и я почувствовал, как тепло разливается по всему телу. — Заходите, прошу вас. Я заварила чай.

Мы прошли в гостиную — уютную комнату с высокими окнами, выходящими на сад, с мягкой мебелью и старинным роялем в углу. Лиза усадила меня в кресло, сама села напротив, и мы некоторое время молчали, глядя друг на друга.

— Я так рада, что вы приехали, — наконец сказала она. — Я уже начала волноваться. Слухи доходили такие… Говорили, вы в тайге, с какими-то бандитами воюете…

— Всё правда, — я улыбнулся. — Но я жив, здоров и, как видите, приехал.

— Я вижу, — она чуть наклонила голову. — Но я также вижу, что вы ранены.

Я машинально коснулся плеча — повязка скрывалась под сюртуком, но она заметила. Вот ведь глазастая!

— Пустяк, — сказал я. — Царапина.

— Александр Андреевич, — она посмотрела на меня строго, и в этом взгляде было столько тепла, что я почувствовал себя мальчишкой. — Вы всегда так говорите. «Царапина», «пустяк». Я же вижу, что вы устали.

Я не нашёл, что ответить. Она была права — я действительно устал. Устал до чёртиков, до дрожи в коленях, до пустоты в голове. Но когда я посмотрел на неё, то вся усталость ушла, уступая место чему-то тёплому и светлому.

— Вы хотели сообщить мне что-то важное, — напомнил я, чтобы сменить тему. — Я прочитал ваше письмо и сразу приехал.

Лиза кивнула, и лицо её стало серьёзным. Она отставила чашку и сложила руки на коленях.

— Да. Я хотела сказать вам две вещи. Они разные, но обе важные. И я не знала, как написать об этом в письме — слишком серьёзно. Новости приходят очень… тревожные.

— Я слушаю, — я подался вперёд.

— Первая новость — политическая, — начала она. — Вы знаете, что недавно было создано Приамурское генерал-губернаторство?

Я нахмурился, припоминая:

— Раньше было Восточно-Сибирское, а теперь его разделили?

— Да, — Лиза кивнула. — На Иркутское и Приамурское. В новое Приамурское вошли Забайкалье, Амурская и Приморская области, а также Сахалин. Генерал-губернатором назначен барон Корф. И центр теперь не в Благовещенске, а в Хабаровке.

— В Хабаровке? — я удивлённо поднял брови. — Но почему? Благовещенск — крупнейший город на Амуре, здесь почти все торговые пути…

— Именно, — она вздохнула. — Все чиновники говорят об этом. Раньше вся власть была здесь, а теперь главный начальник будет сидеть за восемьсот вёрст. И распоряжения оттуда будут идти неделями, а то и месяцами. Это может сильно повлиять на дела — в том числе и на ваши. Я подумала, что это важно для вас.

Еще как важно! Вот ведь черт, теперь решать все государственные дела станет сложнее. Если власть переедет в Хабаровку, то все важные решения — о землях, о лицензиях, о пограничных спорах — будут приниматься там, вдали от реальных проблем. А до чиновников в Благовещенске они будут доходить с большим опозданием.

— Это плохая новость, — сказал я. — Но, к сожалению, я ничего не могу с этим поделать.

— Но думаю, что переезд будет не так скоро, не все местные чиновники хотят этого, поэтому все будет затягиваться, — она улыбнулась. — Но есть и вторая новость, и она, возможно, ещё важнее.

— Какая?

— Война, — сказала она. — Франция и Китай воюют за Тонкин. И здесь, на Амуре, это начинают чувствовать.

— Как?

— Казаки получают дополнительные обязанности, — пояснила Лиза. — На пристани только и говорят: «Если французы разобьют китайцев, что будет здесь?» Китайский берег становится всё более беспокойным. Хунхузы активизируются, китайские чиновники нервничают. Мой отец говорил, что в штабе генерал-губернатора всерьёз рассматривают возможность усиления гарнизонов на границе.

Я помолчал, обдумывая услышанное. Война Франции с Китаем — это далеко отсюда, но её отголоски уже достигали берегов Амура. И если китайцы начнут проигрывать, они могут попытаться компенсировать свои потери на других направлениях. Например, здесь. Теперь понятен визит майора Зверева ко мне. Значит и в самом деле обеспокоились.