Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

понятно, но преисполниться благодарности к доброму Маркову мешала общая сумма лет: сорок два. Конечно, реальный срок будет меньше, но эта цифра очень била по мозгам.

Даже, если максимум 25, учитывая, что ему сейчас 22, получается 47. Если только ничего не изменится в России.

Ничего экзотического в этом не было, в российских колониях сидело несколько политзаключенных примерно с такими сроками, один — на пожизненном. Экзотикой были реальные убийства: как правила, дела фабриковали.

Был яркий майский день, в прогулочном дворике на единственном кустике появились первые клейкие листочки.

Женя потрогал их рукой. Высоко над корпусами Центра раскинулось синее небо. Решеток над местом прогулки не было, лазерная сетка не была видна, так что можно себе представить, как летишь туда ввысь, в эту невообразимую голубизну, и почти свободен.

Вечером пришел морально поддерживать Штерн. Но поддержка вышла с червоточенкой.

— Юдин настаивал на том, чтобы вас запереть, — сказал Штерн. — Что у вас приговор, что вы можете повести себя неадекватно: что-то с собой сделать или попытаться бежать, что уже были агентурные сведения. Еле отстоял. Сказал, что вы ничем этого не заслужили и что приговор ожидается относительно мягкий, точно не смертная казнь. Но, боюсь, после приговора я могу его не переспорить. Последнее слово не за мной.

— Идею побега совсем оставили? — спросил Женя.

— Это очень рискованно. И Юдин нам очень мешает. И Маркова нехорошо подводить. Давайте приговора подождем.

Глава 24

Рабочая суббота началась с войны за наручники.

Женю завели в аквариум, и браслеты никак не хотели снимать.

— У него сегодня приговор, — сказал пристав. — Должен выслушать в наручниках.

— Он, что раб, чтобы слушать приговор в наручниках? — поинтересовался Марков. — Снимите немедленно! Пока не снимите, я вообще не начну!

Пристав нехотя подчинился.

— Евгений Павлович, встаньте, пожалуйста, — попросил судья.

— Да, Ваша честь, — сказал Женя и поднялся на ноги.

— Суд приговорил, окончательно назначить наказание по совокупности преступлений путем частичного сложения в виде лишения свободы сроком на 22 года с отбыванием наказания в колонии строгого режима после психокоррекции в Лесногородском Психологическом Центре, согласно рекомендациям психологов, но не более трех лет, — зачитал Марков.

Левиев встал и подошел к аквариуму.

— Я ок, — сказал Женя. — Психокоррекция плюс еще 22 года?

— Нет, что ты! Срок всегда считают с момента задержания.

И Женя вспомнил железнодорожные пути у латышской границы, холод, снег и свой первый день несвободы.

 

— Женя, давайте ужинать, — сказал Олег, наливая чай.

Женя был бледен, хотя уже не так, как в суде.

— О! Булочки не отменяются с приговором? — спросил он. — Я же теперь осужден.

— Ну, и что. Вы же пока у нас, это еще не наказание. Но коррекция теперь будет всерьез, а не та мягенькая психотерапия, которой мы занимались до сих пор.

— Ничего себе «мягенькая психотерапия»!

— По сравнению с тем, что действительно надо, — да. Мы и не стирали ничего почти.

Женя молчал, медленно пил чай мелкими глотками, булочку не взял вовсе.

— Женя, вы на Маркова зла не держите, хорошо?

— Да я понял. Он сделал все, что мог, в рамках своих представлений о справедливости.

— Дело не в справедливости, а в вашей жизни. Главный наш с Марковым страх — это апелляция прокуратуры на чрезмерно мягкий приговор. Александр Яковлевич дал 22 года только потому, что надеется, что у прокурора язык не повернется назвать это решение слишком мягким и подать апелляцию.

— А Мосгорсуд может пересмотреть дело и все-таки приговорить к расстрелу. Да?

— В принципе, да. Хотя вряд ли будет серьезно дело пересматривать. Но санкцию изменить может.

— Значит, еще не все. А я пал духом от каких-то несчастных двадцати лет! — слабо улыбнулся Женя.

— Левиев собирается подавать апелляцию?

— Мы с ним еще не виделись после этого. В аквариум шепнул, что все норм, и чтобы я успокоился. Так что вряд ли.

— Если эта дурацкая идея все-таки придет ему в голову, буду отговаривать.

— Я думаю, что он с Альбицким будет советоваться.

— Ах, да! Есть же еще одна инстанция. Жень, успокоительное точно не нужно?

— Нет.

Он взял булочку, тут же положил обратно. Отпил чай.

— Понимаете, Олег Николаевич, как все это началось? Вы видели карту, я вам ничего нового не скажу, но выслушайте, ладно?

Олег кивнул.

— Да, конечно.

— Тогда они начали как-то очень активно сажать по политике. Года три назад была очередная волна. Я смотрел на это и твердил: ни за что, ни за что, ни за что! Митинги, пикеты, статьи, видеоролики, посты в интернете, чаты в мессенджерах, треп в кафешках про восстания и революцию. Четыре, пять, а то и семь лет за слова. Я тогда вписался их защищать. На суды ходил, подписывал петиции, писал письма, помогал составлять ходатайства как недоучившийся юрист. Был в чате, где девчонки обсуждали передачки для политзэков, работал для них тягловой силой, пару раз сумки в СИЗО таскал. Ведь на девяносто процентов женский чат. Ну, теперь они мне таскают. И пишут письма. Сто писем от девушек и в каждом «держитесь!» Можно больше вообще ничего не читать.

— И разочаровались? — вздохнул Олег Николаевич.

— Если одним словом, то да. Я реально ничем не мог помочь. Вся правозащита — это такая паллиативная медицина — лечение симптомов. Или латание старого кафтана: в одном месте зашили, в другом разорвалось. Мы вытаскивали одного человека из тюрьмы, а они сажали еще десять. Было очевидно, что решение проблемы не здесь: не в области милосердия, надо менять власть.

— И вы ушли к Альбицкому.

— Да. Он, кстати, не сразу взял. Долго проверял, не слишком ли я засветился. Писал: «Вы человек убежденный, это хорошо, но мы должны проверить, не осталось ли где фото на митинге или с плакатом. И все потереть, иначе вы спалитесь на первой акции». Но я был тогда, скорее наблюдателем. И светился по минимуму. Но я видел все. И это было слишком больно.

— Женя, ну я же тоже все это вижу, мне тоже тяжело. И я переживаю, поверьте. Но ведь не хватаюсь за пистолет!

— Значит, мало переживаете! Ок, убивать нехорошо. А смотреть на то, как убивают, и ничем не помочь?

— Женя, все,