Список обреченных - 2 - Наталья Львовна Точильникова

— Хирургия вместо терапии, да. Но, что, если последняя не помогает?

— А ваша кровавая хирургия помогает?

— Олег Николаевич, вы недавно возглавили Центр. И вы добрый честный человек, куда лучше вашего предшественника. Кто вам помог занять эту должность?

Штерн молчал.

— Да не отвечайте, — улыбнулся Женя. — Вы прекрасно знаете. Да, мы не меняем систему. Но мы меняем людей во власти. И неизвестно еще, что важнее.

— Мой предшественник, слава Богу, жив, — сказал Штерн. — А значит, можно без этого.

— Не всегда, — упрямо возразил Женя.

— Ладно, Жень, мы к этому обязательно вернемся, пока сменим тему. Давайте поговорим о вашем будущем.

— Оно темно, — усмехнулся Женя.

— Есть несколько вариантов. Первый вариант, самый хороший: прокуратура не подает апелляцию.

— И у меня остается двадцать два года.

— Да, тогда у нас много времени. И мы спокойно делаем коррекцию.

— Вы мне обещали нечто иное.

— После коррекции. Я прекрасно помню.

— То есть через три года.

— Три года — оценка сверху. Я написал столько в ПЗ, чтобы иметь фору во времени. Скорее всего, меньше. Что касается побега — это не самый лучший путь. Во-первых, незаконный. Во-вторых, очень рискованный. Я же не могу вас просто за ручку отсюда вывести, есть конвой. Побег — это сложная операция. Рискую я, рискуете вы, причем гораздо больше, чем я. Если сейчас приговор устоит, после попытки побега, если что-то не сложится, будет новое разбирательство, и вероятность слететь на вышку будет очень велика. Я помню о своем обещании и слово не нарушу, помогать буду, но выбор останется за вами. Если вы с Альбицким выберете этот путь — буду настоятельно отговаривать.

— Я не знаю, что я буду думать об этом после коррекции.

— Поглядим. Но, даже, если мы вместе решим отказаться от этих планов, это не значит, что придется сидеть весь срок. Тот человек, что создает нам проблемы последние сорок с лишним лет, уже весьма стар. Власть смениться. Через три года, раньше, позже, но он не вечен. Со многими людьми, которые возможно будут у власти спустя несколько лет, я неплохо знаком, и, думаю, мое слово будет гораздо весомее, чем сейчас. Я буду выступать за то, чтобы все политзаключенные, в чьих делах нет насилия, были немедленно освобождены. А там, где насилие, к сожалению, есть, судебные решения пересмотрены. Возможно, судом присяжных. Возможно, просто независимым судом. Так что в этом случае наказание будет, конечно, но не такое суровое. Единственный случай, когда я сам буду рекомендовать бежать — это реальная угроза смертной казни.

— То есть, если прокуратура подаст апелляцию.

— Да.

— Сколько у них времени?

— Десять рабочих дней. 23 мая последний срок. После этого заседание в Мосгорсуде назначают обычно в течение месяца. Апелляции прокуратуры удовлетворяют в девяноста процентов случаев. Не факт, что это будет расстрел. Есть еще два варианта. Первый: увеличение срока до максимума: двадцать пять лет. Этот вариант вообще не отличается от предыдущего. Второй: пожизненное. Это тоже мало отличается от предыдущего. Если осужденный находится в ПЦ, ему обязаны дать закончить лечение, если психологи не против. Потом посмотрим по обстановке.

А вот если будет смертный приговор, в течение десяти дней вас должны от нас забрать и перевести в камеру смертников. Можно конечно писать кассационные жалобы, но результата, боюсь, вам придется ждать не у нас. Я могу написать прошение на имя начальника ФСИН о том, чтобы оставить вас в центре, но, скорее всего, откажут. Могу написать протест на приговор, в связи с тем, что суд не учел мнение психологов. Но, если уж не учел, то вряд ли учтет. Так что это пожар. В этом случае, увы, придется готовить побег. И лучше заранее, до заседания Мосгорсуда.

Седьмого мая Женя обнаружил, что заперт.

Позвал тюремщика.

— Что случилось? — спросил он. — У меня же свободное перемещение по блоку.

— Станислав Валерьевич запретил, — ответили ему.

Станислав Юдин — СБшный куратор. Штерн предупреждал, что это может случится, но все равно, как снег на голову.

— А могу я видеть Олега Николаевича?

— Он не в Центре, сегодня же воскресенье.

Штерн должен был понять, что что-что не так, ибо карта под мониторингом. То, что казалось ужасно неприятным и обременительным вдруг стало восприниматься, как защита.

Впрочем, что может сделать Штерн?

На прогулку повели, но тоже в наручниках. После месяца относительной свободы было откровенно дерьмово.

Олег Николаевич появился в Центре только восьмого вечером.

«Девятого мая — столетие победы, — писал Альбицкий. — Это очень хороший вариант, Олег Николаевич, они все будут в стельку. Мы поняли, как отключить систему, дело только за Вами».

«Станислав Юдин достаточно циничен, чтобы не быть в стельку, Андрей. Он все-таки закрыл Женю в камере, и я ничего не смог сделать. Он просто поставил меня перед фактом. Я увидел эмоциональный пик на нейронной карте Жени, спросил у Юдина, что случилось. Он мне и сказал, что Женю теперь закрывают днем. Не его инициатива даже, приказ спущен сверху. А он притащил с собой своих людей из СБ, они теперь дублируют нашу охрану.

Так что нет, Андрей. Очень опасно. А если все провалится, мы только спровоцируем прокуратуру на апель. Пока есть надежда, что не подадут.

Вы не собираетесь подавать?»

«Мы нет. Учитывая возраст диктатора, и 3 года в Центре, нас все устраивает. В Центре Женя будет в относительной безопасности».

«Для меня идеальный вариант за эти три года сделать ему нормальную коррекцию, так, чтобы я был за него совершенно спокоен, а потом я в вашем распоряжении. Если только, что-то не изменится раньше».

«Ну, хорошо, — нехотя согласился Альбицкий, — подождем десять рабочих дней».

Вечером восьмого Штерн сказал, что побег в очередной раз откладывается. Женя в общем согласился: да, очень рискованно, и надо подождать результата. А вдруг прокуратура не будет оспаривать приговор. Тогда свобода будет отложена еще на три года. Да, неприятно, но в ПЦ. И куда спокойнее, чем бежать.

До 23 мая Олег Николаевич практически приостановил коррекцию, точнее не стал возобновлять. Накануне суда ее уже не делали.

И теперь препаратами не кормили, голова была светлая, не кружилась и не хотелось спать.

Камеру днем по-прежнему запирали, по Центру водили в наручниках, но Женя жил