Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

Сольден зло сплюнул наземь:

– Черта с два, понял? И так было слишком много случайных ошибок, нелепых смертей и ненужных трагедий. Пора положить этому конец. Мы всё решим, парень, так или иначе. А сейчас идем внутрь. Холод собачий, газ наверняка уже выветрился, все нараспашку стояло. А тело лучше до завтра запереть в склепе.

В выстуженном доме гулял сырой ветер. Тертые жизнью Шарпы умели быстро брать себя в руки и, несмотря на полную растерянность, споро принялись за дело: ставни были заперты, очаг в трапезной растоплен, и привычные хлопоты разбили сковывающее людей потрясение.

– Где отец Ллойд? – этот вопрос неизбежно вспорхнул среди общей суеты, тут же подхваченный остальными, и Гордон поневоле ощутил, как гадко сжалось что-то внутри. Однако он зря искал немедленный ответ: пастор ушел у всех на глазах, а клан был слишком привычен доверять отцу Ллойду без вопросов и полагаться на его решения без обсуждений. И если сейчас пастора не было в доме – значит, он заботился о семье где-то еще.

Когда утих плач, и дождь мирно стучал в захлопнутые ставни, и от тепла очага начала подсыхать насквозь мокрая одежда, Гордон вышел на господский помост и дернул веревку колокола, висящего на крюке.

– Братья и сестры, – мягко сказал он, когда в трапезной стало тихо, и все лица обратились к нему, – сегодня был тяжелый день, а завтра будет много новостей, и, возможно, не все они будут добрыми. Я не могу уберечь вас от всех тревог, но даю вам слово, что никто не причинит вам зла. Ступайте почивать. Тихой вам ночи, храни вас Господь.

Ничто так не утешает душу, как сон, именно поэтому всего тяжелее несчастья, врывающиеся в людскую жизнь в ночной тиши. И пока даже самые краткие часы покоя отделяют один день от другого – в мире все остается на своем месте. Под негромкий рокот голосов люди выходили из трапезной, и большая часть лиц уже сбросила тень недавнего страха.

Спустившись с помоста, Дон приблизился к очагу, на скамье у которого сидела судья Сольден, молча и ошеломленно глядя вокруг. Мэг, уже отогревшаяся в плаще, примостилась рядом.

– Нужно осмотреть твои ушибы, – Гордон потянулся к плечу Мэг, но Эмили машинально прижала дочь к себе:

– Мы едва вошли, как над Мэгги тут же засуетились две девушки, – хрипловато начала она и откашлялась, – я ничего не поняла из их слов, но… Я всегда знала, что никакой вы не псих, Шарп, – невпопад закончила судья.

– Вилма и Гвен уже похлопотали, – пояснила Мэг, – все хорошо, Дон, от синяков даже суслики не мрут, сам знаешь.

– Зачем ты рванулась под обстрел?! – перебил Гордон, и на челюстях дрогнули желваки. Но тут же перевел глаза на судью и тяжело вздохнул, – пойдемте в кухню, мэм. Там теплее всего.

В кухне у огня уже сидел в деревянном кресле Кларк Сольден, потягивая что-то из глиняной кружки. Уступая место бышей жене, он качнул посудиной:

– Эм, тебе бы тоже виски глоток. На тебе лица нет.

– Я и от трех глотков не откажусь, – проворчала Эмили, обессиленно падая в кресло, – ну и денек…

Гордон скрежетнул втулкой бочонка, наполняя еще одну кружку, а Сольден вдруг отметил так просто, будто только что столкнулся в молодым Шарпом в лавке:

– Я тебя сразу узнал, парень. Хотя кроме этой метки толком ничего не запомнил, – и коснулся брови там, где у Гордона был шрам.

Дон смущенно улыбнулся, а Мэгги вскинула глаза на отца, ужаленная воспоминанием:

– Папа, отец Ллойд назвал тебя старым другом. О чем он говорил? И кто такая, в конце концов, Гризельда?

А Сольден тяжело вздохнул, отводя взгляд от Эмили.

– Это старая история, Мэг. Мы с пастором Шарпом давние знакомцы. Собственно, с Гризельды все и началось.

Он машинально пошарил по карманам в поисках сигарет, а Эмили залпом отхлебнула виски, будто набирая воздуха перед нырком:

– Да что уже скрывать… Ты должна помнить те события, Мэг, хоть тебе и было всего семь. В ту зиму, двенадцать лет назад, случилось странное происшествие. В одну из городских больниц доставили девочку-подростка лет тринадцати, найденную в вагоне товарного поезда. Без сознания, страшно обмороженную, в критической стадии обезвоживания, одетую в черте-какое тряпье и, разумеется, без документов. Тут же решили, что она сбежала из дома или была похищена, полиция принялась трезвонить по всем инстанциям, разыскивая родных, но ни в одной базе данных не было подходящих сообщений о пропавшем ребенке. А при осмотре выяснились нехорошие детали: девочка было не просто переохлаждена. Она имела ряд застарелых травм, заживших без квалифицированной помощи, у нее не было ни одной прививки, соответствующей возрасту, зато наблюдалось сильное физическое истощение от тяжелого труда и регулярного недоедания. Никого не напоминает?

Мэгги, бледная, как простыня, что-то невнятно пробубнила, не глядя на Гордона, а судья Сольден посмотрела в кружку, будто ища там правильные слова, и продолжила:

– Девочка была очень плоха. Началось воспаление легких, а из-за обморожений были сильно поражены пальцы на ногах. Однако она все же очнулась. Я помню, как пришла к ней в больницу. Она показалась мне совсем маленькой. Бормотала что-то невразумительное, а ее глаза… Я никогда прежде не видела в человеческих глазах такого ужаса…

Эмили запнулась.

– Мы ожидали страшных рассказов. Я ходила к ней каждый день, ожидая, пока она окажется в состоянии говорить. И знаешь, первое, что поразило меня в ней, когда она заговорила – это ее странный язык. Очень грамотная, очень старомодная речь, пересыпанная гэльскими словами и очень трудная для понимания. Вместе со штатным психологом, владевшей гэльским, мы уже готовились по капле выцеживать из несчастного ребенка ее печальную историю, но она и не думала ничего скрывать. Едва оказавшись в ясном сознании, она первым делом спросила, какого я вероисповедания. Услышав, что я атеистка, она впала в лихорадочное возбуждение и начала просить помощи. Видишь ли… девочка выросла в приюте, где скрывались от властей близкие казненных преступников. В основном – протестантов, истребленных Марией Тюдор.

Мэгги взмахнула руками, словно мать швырнула в нее горстью песка, но Эмили отрезала:

– Слушай дальше. Они жили в полной изоляции в старом уютном поместье, которым владел преподобный Ллойд, их общий отец, учитель и наставник. Детей учили грамоте, Священному Писанию и некоторым наукам. Все бытовые заботы лежали на самой пастве, поскольку покидать