Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

поместье было нельзя – снаружи изгоев ожидали враги. Звучит очень мило, верно? Все это девочка рассказала нам совершенно серьезно, а под конец добавила, что совершила страшный проступок: она сбежала из поместья, поскольку зима была чудовищно сурова, и в их общине начался голод, а многие больны. Она сбежала, надеясь попросить помощи и заслужить прощение пастора своей самоотверженностью.

В голосе Эмили послышалась горькая ирония:

– Бедняжка сбежала через полузатопленный тоннель в старом овраге. Кутаясь в одеяло, она шла несколько дней, пока ночью не добралась до странной деревни с чередой прямоугольных домиков. В них никто не жил, там только лежали мешки. И наша героиня решила, что, раз двери открыты, то можно войти и поспать за мешками. Без ветра, без снега… А утром дверь вдруг захлопнулась, и домик поехал, сам…

– Железная дорога… – прошептала Мэгги. Она никогда не слышала, чтоб мать пересказывала чьи-то наивные слова этим тоном, полным горькой нежности. А Эмили рассказывала дальше:

– В грузовом вагоне девочка, никем не замеченная и адски напуганная, за два дня проехала почти всю страну. Вагон был заперт, а потому бедняжка не могла даже сгрести пригоршню снега с подножки. Мы ужасались и просили ее рассказать, где же она живет, ведь она казалась жертвой какого-то психа, державшего в плену ее и еще неизвестно сколько народу. Но она была просто кремень… Она просила лекарств и еды для своих близких, но отказывалась даже намекнуть, где именно выросла, уверенная, что мы тут же натравим на них войска ее католического величества. Умоляла не доносить на нее, взывала к моей порядочности, материнским чувствам и прочее…

Эмили снова запнулась, потирая переносицу, как при мигрени.

– Ее звали Гризельда. Фамилии она не назвала. Две недели спустя она умерла от пневмонии. Истощенный организм не справился.

В кухне повисла глубокая тишина, нарушаемая потрескиванием очага. Гордон отошел в тень и стоял лицом к окну, только вздрагивали напряженные плечи.

– Что случилось дальше?

– Дальше… – Эмили процедила это, будто слово было раскалено докрасна, – дальше твой отец отправился к начальству и потребовал организовать спасательную операцию. Однако ему отказали. Девочка, толковавшая, что живет в шестнадцатом веке, опасается преследований Марии Тюдор и хочет спасти от голода свою умирающую семью, была слишком явно невменяемой, и ее показания не были признаны полноценными для настоящей операции. Однако твоему отцу это дело так и не давало покоя…

Судья остановилась, отставляя опустевшую кружку, а Кларк Сольден вдруг глухо выбранился:

– Ты красиво рассказываешь, Эм. Я же запомнил эти дни больше всего по владевшему мной постоянному бешенству. Несчастная девочка, Господи… Словом, дальше начинается моя сказка, Мэгги. Я решил самостоятельно выяснить достаточно подробностей, чтоб получить основания для открытия дела. По пути следования товарняка выяснил, где Гризельда могла попасть внутрь, и отправился в Шотландию с одним рюкзаком. Что могло пойти не так, а? Все шло как по маслу… Я быстро нашел деревеньку близ железной дороги, а в ней – единственный паб. Народ там словоохотливый, особенно если угостить пивом. Несколько пинт спустя я уже узнал о существовании Шарпсворд-холла, собрал о нем все слухи, сплетни и легенды, одна другой красивей и нелепей, и через пару деньков уже мог написать недурной сценарий, ей-богу. А потом арендовал у какого-то дедули старый мотоцикл и принялся обшаривать эту глухомань. Мне б уже тогда подумать, что одному в горной Шотландии попросту опасно. Но эти башни, видные из-за скал, меня просто заворожили. Вскоре я нашел старинный тоннель и низкую широкую пещеру, оба перекрытые ржавыми подъемными решетками. Где тут было остановиться… Еще через два дня я обнаружил тот самый лаз, о котором говорила Гризельда. Едва ли я нашел бы его сам, но, выбираясь, она оборвала корни деревьев у входа. М-да…

Сольден помолчал несколько секунд, а потом усмехнулся:

– Когда потом я излагал все это следователю и психологу, я сам ужасался, каким оголтелым бредом звучит мой рассказ. Следователь мне не особо поверил, а вот психолог заинтересовался. Я даже не запомнил его имени, только дурацкие очки и картавость. Клоди… Он-то, оказывается, запомнил все превосходно… Как я пробрался сквозь тоннель, выкарабкался из оврага и оказался близ старинного кладбища. Как наткнулся на троих мужчин в средневековой одежде и едва не был застрелен из арбалета. Как сдуру выхватил пистолет и открыл ответный огонь. Как меня затравили огромными свирепыми псами, загнали в угол меж скал и избили до беспамятства. Как я очнулся в сарае оттого, что какой-то мальчуган смывал с моего лица кровь и грязь. Как в темноте принялся отбиваться и рассек парню бровь… Прости, Дон, жаль, что остался шрам.

– Я очень вас боялся, – Дон провел пальцами по рубцу, – ведь дядя называл вас офицером войск Марии Кровавой. Но я никогда не видел людей… оттуда и просто умирал от любопытства. К тому же дядя сказал, что вы достойный человек, хоть и лазутчик, а потому будет жаль вас убить.

– Я польщен, черт возьми, – поморщился Сольден, – но пастор действительно отпустил меня живым, тут не поспоришь. Он правда день за днем держал меня впроголодь, щедро накачивая виски. Хотел допоить меня до белой горячки, чтоб отшибить мне память и сделать негодным свидетелем. В целом этот план сработал отлично, в больнице я проводил потом целые часы, пытаясь понять, что действительно пережил, а что мне просто примерещилось по мертвецкой пьяни. Отчего-то именно тебя, Дон, я запомнил лучше всего. Помню, сколько времени ты проводил со мной. Как кормил супом и помогал умываться, слушал мой бред и следил, чтоб я не захлебнулся рвотой. Досталось тебе, пацан… Милейший пастор превратил меня в сущую скотину.

Мэг сдерживала дрожь, до хруста стискивая пальцы, слушая, как с лязгом замыкается цепь невообразимых событий, начавшихся после того памятного школьного спектакля. А отец продолжал, словно до последней капли стремясь выцедить гнилую кровь из старого нарыва.

– Я не знал, сколько времени прошло. Уже потом мне сказали, что меня не было больше трех недель. Помню только, как пастор волок меня по какому-то тоннелю, а я еле переставлял ноги. Как куда-то меня вез, и от тряски страшно болела голова. Как потом выбросил меня из машины. И все. Очнулся я уже в больнице.

– Папа, – глухо окликнула Мэг, – я должна спросить. Почему ты бросил нас после всего этого? Ведь ты не был ни в чем виноват.

– Это был страшный позор, Мэг, – отрезал отец, – после того, в каком состоянии меня нашли, я уронил свое человеческое достоинство и служебное реноме ниже дна любой выгребной