Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

Трапезная была полна людей, одетых для работы и заметно встревоженных. Похоже, всех всполошил тот самый удар колокола, и никто не понимал пока, из-за чего их собрали в неурочное время. А сквозь толпу домочадцев спешила женщина средних лет в полотняном головном уборе, проталкиваясь к лестнице, где виднелась каштановая шевелюра Гордона. Он шагнул ей навстречу, а женщина с глухим звяканьем вскинула руку и резко что-то спросила…

…Мэг никогда не видела Катрину такой. Бледная и непривычно-суровая, она сжимала связку ключей:

– Я утром к отцу Ллойду ходила очаг затопить, – отчеканила она, глядя лэрду в глаза, – я в его дела не лезу, Дон, а только он без этих ключей шагу из поместья не делает. Его преподобие ушел вчера с этого самого места аккурат, когда кутерьма поднялась, и с той поры его никто не видел. Но и из дома он не выходил, вот тебе крест. Плащ на крючке, ключи на камине, кровать не смята, молитвенник на вчерашнем стихе открыт, что перед ужином читали… А ты не больно удивлен, как я погляжу.

Гордон молчал всего секунду. Длинную, вязкую, будто приставшая к рукаву смола. Затем нахмурился, забрал ключи и осмотрел связку:

– Ты права, Катрина, – кивнул он, – все на месте. Надо осмотреть подвалы.

Мэг обернулась, ища глазами родителей, и тут заметила, как в трапезную входит папаша Эрмс, держа в руках сверток мешковины. Водрузив свою ношу на стол для прислуги, он обвел присутствующих взглядом и спокойно проговорил:

– Не надо суетиться, голубчики, я уж все осмотрел. Отец Ллойд в старой усыпальнице. Мертв со вчерашнего вечера.

Есть такая особенная тишина, от которой сводит внутренности, а нервы звенят, как струны на ветру. От нее всегда жутко и тошно, как от секундного онемения ушибленного пальца, за которым следует волна адской боли. Так и за этой тишиной всегда грядет катастрофа.

Вот и сейчас трапезная замерла стеклянным безмолвием, стремительно набухающим шквальной грозой…

– Это пришлый!! Он вчера за отцом Ллойдом побежал! – рявкнул чей-то голос, вдребезги разбивая тишину, и следом раздался взрыв такого негодования пополам с отчаянием, что Мэг на секунду показалось – сейчас озверевшая от горя и ярости толпа растерзает их троих прямо здесь, на выметенном каменном полу, размечет в клочки, брызгая их ненавистной кровью на ту самую доску со словами о гостях лэрда…

Но удары колокола раскатились над общим гвалтом, заполонив трапезную оглушительным медным эхо, и шум на миг задохнулся. А Гордон выпустил колокольную цепь и крикнул с помоста:

– Чужаки ни при чем! Отца Ллойда убил я!

И снова повисла тишина, на сей раз душная, как прижатая к лицу перина.

– Враль паскудный! – остервенело прорычал Кестер, – за папашу новой зазнобы взвился! Лучше бы сразу Эйнсли на могилу плюнул!

Трапезная снова взорвалась гулом, и ошеломленная, напуганная Мэгги вдруг ощутила, как несколько пар рук хватают ее и втаскивают глубже в толпу. Уже готовая к побоям, она с визгом рванулась из цепкой хватки, но рыжий здоровяк Тони хмуро отрубил, не разжимая пальцев:

– Не робей, сестра. Ты за родню не в ответе. А только лучше не смотри.

Мэг ощутила, как сами собой застучали от ужаса зубы, и тошнота подкатила к горлу тугим колючим комком. Сквозь толпу она с трудом видела, как отец отшатнулся к стене, закрывая спиной Эмили от сжимающегося кольца разъяренных людей.

– Упырь католический!! – взвился чей-то крик, и несколько человек разом ринулись вперед.

– Кларк, не стреляй!! Нас всех убьют!! – услышала Мэг, а следом послышался глухой удар.

У очага завязалась свалка, брань и звуки побоев смешались в общий гвалт, визжали несколько женских голосов, кто-то надрывно плакал, и ослепшая от ужаса Мэг с трудом поняла, что это рыдает она сама.

И вдруг по трапезной раскатился оглушительный звон, на миг залепивший уши восковой глухотой. Драка замерла, как разом затихает от выстрела птичья стая, и до Мэг донесся отрывистый голос Гордона:

– Прекратить! В этом доме никаких свар!

– Убийцу покрываешь, Рысак? – огрызнулся в ответ Гэвин, – ты пока еще Шарп!

– Я пока еще лэрд! – отрезал Гордон в наступившей наконец тишине.

На трясущихся ногах Мэг, уже никем не удерживаемая, пробралась сквозь толпу. Там, между ощетинившимся кланом и двумя иноземцами, стоял Дон, сжимая в руке кочергу. Фаланги пальцев были разбиты, у ног валялась огромная медная жирандоль, видимо, и ставшая источником адского грохота.

Гордон же со звоном бросил на пол кочергу и оглядел соплеменников. Задержал взгляд на Кестере, хмуро утирающем с лица кровь:

– Впредь, Кес, крепче помело прикусывай. А доказательство у меня самое простое – отец Ллойд убит из арбалета, болт вошел аккурат поверх креста, даже цепь не порвал. Оправдываться не собираюсь, от расплаты бегать – и подавно, а совесть свою сам перед Господом наизнанку выверну.

…Эмили никогда не было так страшно. Даже когда ее держал на мушке ошалевший от крови уличный стрелок. Даже когда она, вся в холодном поту, жалась к колонне, пока саперы обезвреживали взрывное устройство у самых ее ног. Кларк, багровеющий стремительно наливающимися на лице кровоподтеками, закаменевший, как сжатый кулак, до боли стискивал ее локоть, и только эта боль не давала Эмили потерять самообладание. Она не понимала, о чем они говорили, эти страшные в своей непредсказуемой средневековой злобе люди. И хуже того – она не видела Мэг, втянутую толпой, будто песчинка.

А Гордон вынул из кармана ключи от поместья, бросил их к ногам Катрины и вытянул вперед скрещенные руки, словно предлагая связать.

И тут всеми забытый папаша Эрмс грузно вышел вперед и шлепнул Дона по рукам, словно шкодливого ребятенка:

– Хорош тут драму катать! – прогремел он, – дослушали б сперва, а потом суды разводили! Чужаки вовсе ни при чем, зря только девчушку напугали да морду ейному папаше попортили. А ты, лэрд, погоди голову пеплом посыпать. Все ты сделал по совести, и я тому первый свидетель.

Обведя тяжелым взглядом лица – недоуменные, встревоженные, гневные и смятые горем – он кивнул на принесенный сверток, так и лежавший на нижнем столе:

– Пастор наш, мир его беспокойной душе, сам все выбрал, и по-другому оно б и не вышло. Только сами знаете, как он нас любил. Не только жизнью, а и христовым прощением бы не починился за-ради семьи. Я не знаю, что это за махина с винтом, что вчера тут такого шороху навела, а вот он знал. И отчего-то