Сундук безумного кукольника - Нина Евгеньевна Ягольницер

– Звучит чертовски грустно, – пробормотала Эмили, встречаясь глазами с портретом на противоположной стене и невольно ежась.

Однако ужин подошел к концу, и Гордон снова встал, на сей раз на пасторское место.

– Братья и сестры, – начал он, – сегодня был мрачный день. Я не помню дня горше даже в то проклятое время, когда мы хоронили наших близких, умерших от эпидемии. Тогда мы были вместе, сообща неся нашу скорбь. А сейчас все намного хуже – клан раскололся, мы перестали доверять друг другу, и каждый пытается понять, во что теперь верить и на что надеяться. Так нельзя, Шарпы. У нас так не заведено. И потому сейчас я спрашиваю всех вас и каждого в отдельности: чего вы хотите? Как мы будем дальше жить? Я буду честен с вами, клянусь. И я приму любое решение семьи. Мое единственное условие – иноземцы должны покинуть Шарпсворд-холл невредимыми, дав слово сохранить в тайне все, что видели здесь.

Он умолк, обводя взглядом лицо за лицом, ища каждые глаза, не пропуская детей. Тихо потрескивали факелы, и от ветра ритмично скрипел ставень, и шестнадцатый век сгустился над столом запахами вина, чабреца и свечного чада, из последних сил укрывая сидящих за ним людей своей уже редеющей и на глазах истончающейся тканью.

Наконец кузнец Гэвин откашлялся:

– Я так скажу. Отца Ллойда не вернуть. Завтра земле предадим да помолимся, а жить дальше как-то надо, нам еще детей растить. Не знаю, Дон, по совести ли ты за арбалет схватился, а только узнать уже неоткуда, так что Господь тебе судья. Но ты мой лэрд, и я доверяю тебе, как доверял отцу Ллойду. И теперь ты скажи – что там снаружи? И что с нами будет дальше?

Гордон медленно кивнул:

– Спасибо, Гэвин. Кто еще?

– Кто снаружи у власти, если Марии Католички уже нет? – выкликнул Кестер.

– Почему отец Ллойд так боялся вторжения из-за Моста? – Гвен, как всегда, смотрела в корень.

– Кузен, а там есть еще такие летучие штуки, как на лугу стоит? – подал голос кто-то из детей.

Вопросы посыпались один за другим, и Эмили, отчаявшись понять что-то в гомоне гэльского языка, хмуро посмотрела на дочь, молча сидевшую слева от Гордона.

Наконец шум иссяк, и Гордон снова заговорил:

– Я почти ничего не знаю о мире снаружи. Но я точно знаю одно: никто не живет так, как мы. И никто ничего не боится. А самое главное – все могут выбирать, как им жить, покуда никому от этого нет вреда. И мы… Мы тоже можем. Отец Ллойд знал это. Именно поэтому он так истово скрывал это от нас. Он боялся, что мы покинем наш дом, что Шарпсворд-холл станет бесполезным обломком нашего прошлого. И еще он боялся, что внешний мир окажется для нас слишком велик, слишком сложен и опасен. И, признаться, я тоже этого боюсь.

Он умолк, отирая выступивший на висках пот, и добавил:

– Больше всего мне хочется остаться здесь, с вами, и жить по-прежнему. Но теперь дяди нет, и я должен заботиться о вас, как заботился он. А по совести, я должен делать это лучше. Я никогда не думал об этом прежде, но за эту землю нужно платить налоги. И нам нужно наконец отремонтировать нашу старую часовню. Нам нужно больше угля. Больше еды. И нам нужно, чтоб любой из нас, если захочет, мог выйти наружу, ничего не опасаясь. А потому… – он запнулся, сглатывая вдруг пересохшим горлом, – потому я должен научиться жить там, снаружи. Не как лэрд Шарпсворд. Как все. Я должен понять, как действует мир за Мостом. Какие там правила и законы, к чему там стремиться, чего избегать. И как уберечь вас от любой беды.

– Дон, ты не уйдешь! Ты не можешь бросить семью! – Катрина вдруг сорвалась на бабий визг, – там, за Мостом, само Зло! Оно сжирает всех, кто туда сунется! Оно сожрало и мою Гризельду! Ты один раз сумел увернуться, так что ж ты Господа-то искушаешь!

– Я вернусь, Катрина, клянусь!

– Ты лжешь! Ты уйдешь и сгинешь, я знаю! – Катрина рыдала в голос, и Кейси, вскочив на ноги, стиснула ее в объятиях, а женщина захлебывалась слезами, быть может, так и не выплаканными двенадцать лет назад.

– Дон, не дури! – Гэвин шарахнул по столу кулаком, и вилки звонко огрызнулись в ответ, – жили как-то, и дальше заживем! Куда тебя черти понесли?

– Не бывать тому! Чужаки, как пришли – так пусть и проваливают себе с богом, а без лэрда конец Приюту! – бушевал Кестер, перекрывая общий шум, поднявшийся за столом.

Но тут Мэгги поднялась со стула и с размаху ударила половником по серебряному винному кувшину. Звон раскатился по залу, на миг отсекая крики, а девушка бросила половник на стол и громко заговорила:

– Братья и сестры! – она сделала паузу, внутренне замирая: за ней могли не признать права на это обращение. Но шум опал, и к ней обратились десятки глаз. Приободренная, Мэгги продолжила:

– Я пришла снаружи. Я все знаю о мире за Мостом. Не бойтесь за Гордона, там вовсе не страшно! Он сможет вернуться в любой день! И… и я тоже хотела бы вернуться, если вы меня примете!

В тишине приглушенно икнула Катрина, а с другой стороны стола послышался рваный смешок, больше похожий на всхлип:

– Мы думали, ты сирота, сестра Мэгги, потому и оказалась у нас, – Коллум утер глаза, но говорил твердо, – однако у тебя есть отец и мать, по всему видать, не последние люди в вашем колобродье. Зачем тебе возвращаться? Ступай себе да не поминай лихом. Поди, у тебя наряды есть пошикарней, да и еда посытнее.

В запальчивых упреках мальчишки звучала не злоба, а смертная тоска, но Мэг вспыхнула обидой:

– Я никогда не лгала вам и не называлась сиротой! И не смей, Коллум Шарп, куском меня попрекать! Но этот дом стал и моим домом. Вы заботились обо мне, и я тоже хочу о вас позаботиться!

– Шарпы доверяют только Шарпам, – резковато отсек Кол, – так уж повелось, не больно мы много добра от чужих видели. И помощи нам от пришлых не надобно!

– Вот как, только Шарпам? – Мэгги пристально посмотрела в золотисто-зеленые глаза, блестевшие предательскими слезами, – так за чем же дело стало?

Она обернулась к Гордону:

– Лэрд, несколько дней назад ты предложил мне стать частью семьи. Тогда все было иначе,